Книга Княжич темного времени, страница 22 – Фиона Сталь, Саша Хэ

Стол в горнице снова был завален свитками. Налоги. Запасы зерна. Списки дружинников (те самые, с тридцатью двумя реальными бойцами и восемнадцатью призраками Сиволапа). И новые — опись амбаров. Их вскрыла Мавра с парой верных слуг еще до рассвета, пока кухарка Арина, заподозренная в связях с Петровичем, отвлеклась.

— Вот, свет, — Мавра положила передо мной глиняную табличку, покрытую мелкими, аккуратными значками. Лицо ее было напряжено. — Амбар №3. По реестру — пятьсот мер ржи. По факту… — она ткнула грубым пальцем в цифру внизу, — триста двадцать. И то — с мусором и мышами.

— Сто восемьдесят мер… испарились, — прошептал я, чувствуя знакомое ледяное бешенство. Не просто воровство. Грабеж. В голодную зиму это — смерть для десятков семей. — Чей амбар?

— Заведует боярин Твердислав, — ответила Мавра. — Его ключник — Гаврила. Тот самый, что ворчит.

Твердислав. «Медведь», прячущийся за спиной Сиволапа. Не такой умный, как лис, но жадный. И наглый. Воровать зерно в таких масштабах — это уже не тайная махинация, а открытый плевок в лицо. Они не боятся меня. Совсем!

— Нужны доказательства. Не только эта табличка, — сказал я, разворачивая свиток с официальными отчетами Твердислава по амбарам. Цифры были аккуратными, округлыми, лживыми. — Писцы… где писцы, которые вели эти реестры?

— Писцы, княжич, — в голосе Мавры прозвучала горечь, — они… нездоровы. Или заняты. Очень заняты.

* * *

Дом главного писца, дьяка Федора, находился на отшибе посада, подальше от княжеского терема. Небольшая, но крепкая изба. Я шел туда с Гордеем — его мрачная, воинственная фигура была лучшим пропуском. Федор встретил нас у ворот. Сухонький старичок в потертом кафтане, с остреньким носом и глазами, бегающими, как у мыши, попавшей в мышеловку.

— Княжич! Воевода! Какая честь… — он засеменил, кланяясь так низко, что я боялся, он шлепнется лицом в грязь. — Чем служить изволите?

— Отчеты по амбарам боярина Твердислава, дьяк, — сказал я без предисловий. — Ты их вел?

— Я? Ох, княжич-батюшка… — Федор заерзал, схватившись за живот. — Помилуйте… кишки скрутило… третий день маюсь. Рука дрожит, писать не могу. Амбары… амбары вел подьячий Никифор. Молодой. Старательный.

— Где Никифор?

— А Никифор… увы… — Федор покачал головой с наигранным горем. — В деревню к тетке уехал. Мать заболела. Срочно. На прошлой седмице.

— А старые реестры? За прошлый год? За позапрошлый? — настаивал я.

— Реестры? Ох… — дьяк закатил глаза, будто вспоминая. — Мышь, проклятущая, погрызла. Сырость… моль… Не сохранились, свет. Увы. Ничего не поделаешь.

Ложь лилась из него, как вода из дырявого ведра. Он даже не старался. Просто прикрывался. И почему-то был уверен в своей безнаказанности. Гордей стоял рядом, молчаливый, как гора, но его рука лежала на рукояти топора. Я чувствовал его гнев — не на меня, а на эту очевидную наглость.

— Мышь погрызла, — повторил я без эмоций. — Удобно. Ладно, дьяк. Выздоравливай. А когда Никифор вернется… сообщи. Лично.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной донесся сдавленный вздох облегчения и торопливый стук захлопывающейся калитки.

— Видал? — процедил Гордей, когда отошли подальше. Его голос был глухим от ярости. — Как суслик от лисы прячется. Все они — Федор, Никифор — купленные. Твердислав за серебро им языки отшиб. Или страху нагнал.