Книга Маркиза ДЭруа, страница 70 – Надежда Соколова

— Довольно... трагичная история, — уклончиво ответила я, отводя глаза к еще закрытому занавесу. — Любовь, за которую приходится платить всем. Свободой, бессмертием, самой жизнью. Высокая цена.

— Иногда долг и добровольная жертва — единственный путь, чтобы обрести нечто большее, чем ты имел, — произнес он задумчиво, его взгляд также устремился на сцену, но видел, казалось, нечто далекое за ее пределами. — Даже если поначалу этот путь кажется тернистым и невыносимым. Истоки величия часто политы слезами.

В этот момент в зале один за другим погасли огромные хрустальные люстры, погружая пространство в трепетный, густой полумрак, и тяжелый занавес с глухим шелестом пополз вверх, открывая таинственные очертания декораций. Оркестр грянул мощную, пронзительную увертюру, в которой переплелись мотивы небесного величия, человеческой скорби и надвигающейся трагедии. Но у меня в ушах, поверх нарастающей музыки, все еще звенели его многозначительные слова, будто отголосок нашего личного, невысказанного диалога.

Свет в нашей ложе приглушили до мягкого, таинственного сумрака, и я полностью погрузилась в фантастическое зрелище, разворачивающееся на подмостках. Незнакомый, певучий язык либретто не стал для меня непреодолимой преградой — универсальный язык эмоций, мощь симфонического оркестра и яркие, запоминающиеся визуальные образы сами складывались в единую, понятную и захватывающую дух историю.

Больше всего меня поразили костюмы, бывшие, без преувеличения, произведением искусства. Платье Аэриэль, когда та была небожительницей, было соткано, казалось, из самого лунного света и струящегося жидкого серебра, и с каждым ее движением по ткани пробегали переливы, как по поверхности воды при легком бризе. Когда же героиню лишали бессмертия в кульминационной сцене, ее сияющий наряд буквально распадался на глазах, ткань тускнела и рвалась, превращаясь из одеяний богини в простое, серое, грубое платье смертной — я невольно ахнула от этого виртуозного сценического трюка, сжимая ручку кресла. Костюмы Морваны, исполненные из бархата цвета грозовой ночи и усеянные мерцающими, как далекие холодные звезды, кристаллами, были полны мрачного, подавляющего величия. Даже доспехи Каэлена не были громоздкими бутафорскими листами, а выглядели как искусно состаренная, чеканная сталь, испещренная настоящими царапинами и вмятинами от невидимых битв.

Правда, игра актеров, при всей ее мощи, показалась мне местами излишне театральной, слишком уж пафосной и декламационной для моего земного, привыкшего к более натуралистичной игре кинематографа вкуса. Жесты были шире, интонации — нарочито драматичнее, паузы — длиннее, рассчитанные на самый дальний ряд галерки. Когда Аэриэль изливала свою любовь в страстной арии, она буквально простирала руки к небесам, а Каэлен в приступе гнева потрясал мечом так, будто хотел сразить не только врагов, но и несколько случайных теней на заднике сцены. Я мысленно сравнила это с яростной, но сдержанной, почти камерной игрой актеров независимого кино и с легкой, понимающей улыбкой признала: здесь, на огромной сцене Императорского театра, где каждое движение и слово должны были достигать сердец тысяч, такой масштабный, почти оперный стиль был, вероятно, единственно верным и уместным. Это была часть магии этого места, условность, которую следовало принять, как правила новой игры.