Книга Маркиза ДЭруа, страница 40 – Надежда Соколова

Мы расстались с церемонными поклонами, оба — довольные если не друг другом и сложившейся абсурдной ситуацией, то по крайней мере собственным хладнокровием и безупречным соблюдением правил этой странной, вынужденной игры.

Я медленно, почти бесшумно, направилась в комнату Эрики, расположенную в самом отдаленном и тихом крыле усадьбы, куда редко доносились даже звуки с кухни. Подойдя к ее невысокой, скромной двери из светлого дерева, я постучала легонько, едва касаясь костяшками пальцев, стараясь не напугать и без того робкую девушку. Услышав тихое, чуть дрожащее «Войдите», я нажала на железную скобу и перешагнула низкий порог.

Спальня Эрики была такой же скромной и непритязательной, как и она сама. Но это была не просто скромность — это был сознательный, почти инстинктивный аскетизм, привычка, сохранившаяся еще из жизни в большой, вечно нуждающейся семье, где каждая вещь имела свою цену и назначение, а личное пространство и уют считались непозволительной роскошью. Комната была небольшой, с одним узким стрельчатым окном, застеленным простой, но чистой льняной занавеской, пропускающей мягкий рассеянный свет. Мебель — самая необходимая, добротная, но без излишеств: простая деревянная кровать с тонким тюфяком и аккуратно заправленным скромным шерстяным одеялом, маленький комод из ореха с потершимся, мутноватым зеркалом, умывальный столик с глиняным кувшином и медным тазом, и один-единственный плетеный стул у окна. На комоде лежала аккуратно сложенная вчетверо шерстяная шаль, а на столике — деревянный гребень и несколько скромных лент для волос. Никаких безделушек, вышивок, картин или декоративных украшений. Лишь на подоконнике, как самый дорогой экспонат, стоял небольшой глиняный горшочек с неприхотливым полевым цветком, сорванным, вероятно, во время одной из ее редких, украдкой совершаемых прогулок в саду.

— У нас гости, Эрика, и, похоже, надолго. Неделя, думаю, как минимум, — сообщила я прямо, без предисловий, когда мы обменялись тихими, почти шепотом приветствиями. — Тебе решать, будешь ли ты с ними общаться или предпочтешь оставаться здесь, в своей комнате. Но, полагаю, они скоро так или иначе узнают о твоем присутствии от слуг и, возможно, из вежливости или любопытства захотят познакомиться.

Эрика мгновенно покраснела, опустив глаза и уставившись на свои тонкие, переплетенные пальцы. Она всегда очень мило и трогательно смущалась, алая краска заливала ее бледные щеки, шею и даже кончики ушей. Она нервно перебрала жестковатую ткань края своего простого серого платья.

— Я… я понимаю. Это неизбежно, — она тяжело, сдавленно вздохнула, словно готовясь к тяжелой, нежеланной битве. — Я… я выйду к ужину. Нельзя же совсем прятаться, как мышь в норке. Это будет… невежливо.

— Отлично, — мягко кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще и спокойно. — Значит, сегодня поедим вчетвером. Не волнуйся, я буду рядом все время.

Попрощалась так же тихо, как и говорила, и вышла, прикрыв за собой дверь, оставив ее наедине с ее тревогами. Теперь мне нужно было многое обдумать наедине с собой, без свидетелей.

Несколько минут неспешной ходьбы по пустынным коридорам — и вот уже я возле своей спальни, этого личного убежища.

Дубовая дверь в мою спальню закрылась с тихим, но окончательным, утробным щелчком, наглухо отсекая внешний мир с его проблемами и незваными герцогами. Здесь, в этих стенах, обтянутых дорогим шелком цвета увядшей розы, в воздухе витал знакомый, успокаивающий запах моего туалетного мыла с лавандой и воска для мебели. Я прислонилась спиной к прохладной, гладкой древесине двери, закрыла глаза и позволила себе на мгновение расслабиться, ощутив, как дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец проступает на поверхность. Маска уверенной в себе хозяйки, сохраняющей ледяное самообладание, сползла, обнажив растерянную, уставшую и напуганную женщину, оказавшуюся в нелепой и головокружительной ситуации.