Книга Маяк, страница 8 – Татьяна Андреева

— Госпожа Боне, — начал он сухим, деловым тоном, но затем, взглянув на прекрасное и печальное лицо Изабел, продолжил с б

о

льшим чувством: — Мне очень жаль, дорогая, сердце не бьётся.

Глаза Изабел, будто неживые, смотрели в потолок. Её горло дёрнулось — прежде чем заговорить, она сглотнула:

— Быть может... Астера поступила так со мной, потому что у меня нет мужа, но я всё же замужем... Уж лучше бы в самом деле объявили погибшим!

— Ты не можешь быть убеждена…

— Я уверена. Я чувствую. Знаю. Леона уж нет на свете!

— Мы соболезнуем тебе, Изи.

— Тогда помогите.

— Конечно, — тихо сказал он и позвал громче: — Элиз, обработай инструмент огнём. Добавь сюда свечей. Приготовь сонные травы. И обеззараживающие. Согрей воды. Нарежь старые простыни на пелёнки. Принеси всё и уходи!

Исполнив указания отца, Элли не пошла к себе, а осталась ждать у входа. Через полчаса, в течение которых она почти не двигалась и боялась лишний раз вздохнуть, распахнулась створка, на пороге возник лекарь. К своему боку он, поддерживая за край, прижимал таз со страшным тряпьём. Его свободная рука нащупала ручку — дверь у него за спиной захлопнулась. Не глядя на дочь, Эвер проследовал во двор. Элли обняла себя за плечи. Когда отец выходил, ночная сырость пробралась в домик.

С улицы отец принёс горький запах дыма. И действительно, в окне на просторах иссиня-чёрной бесконечности маячил рыжий огонёк. Горело в бочке. Так они уничтожали отходы.

— Таз остался снаружи, — пояснил он, подходя к раковине. — Дождь пойдёт, и его сполоснёт, и костёр потушит. Полей мне на руки, девочка.

На мгновенье кухонное окошко побелело. В глубине небес что-то треснуло. По крыше прошлась барабанная дробь, хлынули водяные потоки. В кружку полилась стылая заварка. Заскрежетал стул. Лекарь уселся за стол. Пальцы, свершившие операцию, теперь не слушались, дрожали. Ему пришлось приложить усилие, чтобы ухватить глиняный сосуд и поднести к губам. Утолив жажду, он наконец поднял глаза, воспалённые, усталые. Серебро радужек потускнело, из зрачков сочилась тьма.

— Изабел спит, не переживай. Я уложил её на тахте.

Волнение слегка ослабило удавку на шее девушки, однако настроение отца тревожило её. Ей было больно наблюдать, как он из крепкого ещё мужчины за один вечер превратился в старика. Плечи его поникли, голова свесилась на грудь, оплывшим стал подбородок.

Той ночью Элиз не могла уснуть и решила не ложиться вовсе. Из опасений, что Изабел может что-то понадобиться, она следила за её состоянием из кресла, где накануне в неравной схватке с кариесом потерял зуб господин Аднот.

Когда сквозь черту пробились первые лучи Ока, заря поцеловала небо, и оно, розовея от смущения, перестало плакать. Веки госпожи Боне затрепетали. Затуманенный со сна взгляд блуждал по стенам, словно женщина не понимала, где находится, пока не заметила фигурку лекарской дочки.

— Не стоило тебе беспокоиться…

Фразу прервал судорожный глоток. Элли приблизилась к Изабел, приподняла ей голову, и в раскалённое горло полился прохладный укрепляющий элексир. Изабел откинулась на подушки, тяжело дыша. Смахнула капельки с губ.

— Господин Итен разрешил побыть здесь, пока не оправлюсь, — она горько усмехнулась. — Не хотел, чтобы я ковыляла от вас у всех на виду. Ты осуждаешь меня, Элли? А могла бы!