Книга Мой кошмарный роман, страница 19 – Надежда Паршуткина

Тишина, которая воцарилась потом, была густой, звенящей, наполненной только нашим тяжелым дыханием и треском догорающих свечей в бра. Он не отпускал меня, оставаясь внутри, его лицо было утоплено в изгибе моей шеи. Его вес давил, но это было приятно, по-своему уютно. Я лежала, глядя в темноту под балками потолка, чувствуя, как безумный стук сердца понемногу замедляется, а в членах разливается тяжелая, сладкая истома.

Он первым нарушил тишину, его голос был глухим, хриплым от страсти.

— Ошибка ли? — прошептал он прямо в мою кожу.

У меня не нашлось ответа. Только тихий, неуверенный вздох. Он наконец приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на меня. Его черные глаза, теперь без единого намека на металл, были темными, глубокими, как ночное небо. В них читалось то же смятение, что и во мне.

— Теперь, — сказал он тихо, проводя пальцем по моей растрепанной пряди волос, — ты уж точно не забудешь, и я — тоже.

Я проснулась с ощущением, будто прошла через марафон, а не провела ночь во сне. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы были расслаблены и в то же время чувствительны, как после настоящей… близости. Я села на кровати, охватив голову руками. Воздух в комнате пах пылью и яблоками, а не дымом и кожей, но воспоминания были настолько яркими, тактильными, что казались реальнее этого утра.

«Почему он мне снится? Кто он? Какой портал? И почему эти комнаты… они как в замке, в какой-то древней крепости?»

Я умылась ледяной водой, стараясь стряхнуть оцепенение. Вода обжигала кожу, но не смывала ощущений. Его прикосновения, его поцелуи, вес его тела, низкий стон у моего уха — все это было выжжено в памяти, в нервах. Как такое возможно во сне? Сны ведь бывают размытыми, обрывчатыми. А это… это была полнота, которую я не испытывала никогда наяву.

Я сидела за кухонным столом у мамы, бесцельно ворочая ложкой в остывающей каше, и не могла выбросить его из головы. Мысли кружились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. «Игнат». Имя отдавалось эхом где-то глубоко внутри, вызывая странное тепло и одновременно леденящий страх.

— О, ты себе татуировку сделала? — мамин голос прозвучал прямо над ухом. Она ставила на стол чашку с чаем. — А почему мне не сказала? Красиво, вроде.

— Что? — я очнулась, недоумевая.

Мама кивнула на мою руку. Я медленно опустила взгляд на левое запястье и замерла.

Вокруг запястья, будто тончайшая кружевная манжета, вился изящный рисунок. Не просто линии — это были тончайшие стебельки, маленькие, идеально прорисованные розочки с крошечными шипами и резные листики. Узор был сложным, искусным, словно работа ювелира, и имел легкий, едва уловимый серебристый отлив на смуглой коже. У меня НЕТ татуировок. Я их панически боюсь.

— Это… это не я, — пробормотала я, хватая руку другой ладонью. Кожа под рисунком была обычной, гладкой. Рисунок же казался частью ее, но не татуировкой в привычном понимании — не было ни припухлости, ни красноты. Он просто был.

Я вскочила и бросилась к умывальнику, с яростью стала тереть запястье мылом, потом жесткой стороной губки. Кожа покраснела и зачесалась, но узор не тускнел, не сдвинулся ни на миллиметр. В панике я схватила с полочки жидкость для снятия лака, налила на ватный диск и с отчаянием принялась скрести. Пахло ацетоном, кожу жгло, слезились глаза, но серебристые розочки продолжали безмятежно цвести на моем запястье.