Книга Шесть дней в Бомбее, страница 79 – Алка Джоши

Слезы струились из уголков глаз, стекали по носу и попадали в рот. На языке оставался вкус соли, печали и одиночества.

— Мам, я до сих пор не готова делать все сама. Ты нужна мне. Я хочу, чтоб ты осталась. Побудь со мной еще немного. Пожалуйста. Пожалуйста, не уходи!

Я обвила ее рукой за талию и прижала к себе. И зарыдала, уткнувшись в ее обтянутое цветастым сари плечо. Когда мне было девять, я всегда говорила, что в этом сари она похожа на лавандовое поле. Мне столько всего нужно было ей сказать: что меня уволили из больницы, что доктор Мишра обещал мне помочь, что я что-то чувствую к нему, что она нужна мне, что я люблю ее. Но теперь все это было не важно.

* * *

Я решила не кремировать маму, а просто похоронить. Мне подумалось, что с годами она стала больше англичанкой, чем индианкой, а значит, лучше было остановиться на погребении. На церемонию пришли жильцы из квартиры напротив – Фатима с мужем и богатая мамина клиентка. Та выразила мне соболезнования и спросила, будет ли готово в срок платье, которое она заказала к свадьбе своей дочери.

Я заплатила священнику из ближайшей христианской церкви, тот прочел написанную мной надгробную речь. И все было кончено.

За одну неделю я потеряла мать, подругу Миру и работу. Осталась одинокой сиротой.

Я упаковала лоскутки и посуду – и квартира сразу опустела. Ткани и мамину швейную машинку я решила отдать в училище, находившееся рядом с рынком тканей Мохатта, где мама иногда давала уроки начинающим портнихам. Посуда мне была не нужна. Кровать, стол и стулья я отдала паре, которая убиралась в нашем доме. А квартирной хозяйке примус – за то, что она заплатила врачу. Он стоил больше, чем визит доктора, но я предпочла рассчитаться и никогда ее больше не видеть.

Оставалось лишь сложить пожитки в потрепанный чемодан, который мы привезли из Калькутты. В нем тогда приехала наша одежда, постельное белье, полотенца, горшки и сковородки. Я задумалась, что же хранится в нем теперь. Сверху лежало вечернее платье, сшитое мамой из свадебного сари, которое она так никогда и не надела. Я встряхнула его на вытянутых руках и залюбовалась аккуратными мамиными стежками. Из платья вывалились тяжелый полотняный мешочек и фотография. Черно-белый снимок. Края плотной фотобумаги загнулись от времени. Со снимка смотрел мужчина лет тридцати. Белый. В военной форме. С расчесанными на прямой пробор волосами.

Он? Я уронила фото, будто оно обожгло мне пальцы.

Потом опустилась на колени, чтобы рассмотреть снимок, не прикасаясь к нему. У него были мои круто сбегавшие к вискам брови. Губы не тонкие и не пухлые. Ровная, не в форме буквы М, линия роста волос.

Я перевернула фотографию ногтем. Оуэн Фальстафф, королевский артиллерийский полк.

Села на корточки. Мама хранила его фотографию? Потому что все еще любила его? После стольких лет? Несмотря на то что он ее предал? Почему она никогда мне ее не показывала? Я зажмурилась. Подумала, может, теперь, увидев его, я что-нибудь о нем вспомню? Подождала немного. Ничего.

Тогда я снова открыла глаза. Может, мама специально вложила фото в зеленое платье, чтобы я нашла его, когда ее не станет? Но она же не могла знать, что скоро умрет, так что в этом не было смысла. Я хотела было разорвать и выкинуть снимок. Этот человек был никудышным мужем и отцом. Я ничего ему не должна! Но трехлетняя девочка у меня внутри, та, которая верила, что папа любит ее, хотела его сохранить. И в конце концов я сунула снимок на дно чемодана.