Книга Любовь и птеродактили, страница 70 – Елена Логунова

— Петь, мы на похоронах! – напомнила я.

— Да! Но разве это повод одеться так, чтобы мне захотелось зарыть тут еще кого-то, кроме покойника?!

— Покровского? – удивилась я.

Вот-те раз, а какая любовь была буквально вчера!

— Покр-р-ровскую! – рыкнул дарлинг. – Ты же не думаешь, что бедняжка Артурчик сам так оделся? Это она его, я уверен… Чушка чугунная!

Сам Петрик был одет, как всегда, идеально. Не в черное – все же не родича хоронить пришел, – но в благородный полутраур: фиолетовые брючки, бледно-лиловая рубашечка с лаконичными запонками из темно-серого жемчуга. Мне было настоятельно рекомендовано надеть сиреневый сарафан, а к нему – шелковую косынку цвета «пепел розы», под которой я спрятала голые плечи, и еще серьги с аметистами. Я безропотно подчинилась – не спорить же с персональным стилистом!

В итоге мы с дарлингом, все такие красивые, идеально смотрелись бы на фоне пожелтевшего мрамора старых величественных надгробий Пер-Лашез или Сент-Женевьев-де-Буа. Увы, муниципальное кладбище города Краснодара нужной картинки не обеспечивало. Зато нами было кому любоваться. На похороны Виктора Афанасьева пришло неожиданно много народу.

Судя по тому, что у кладбищенских ворот я заметила фирменные автобусы кондитерского комбината, осиротевший коллектив провожал гендиректора и собственника в последний путь в полном составе. Даже фабричных охранников привезли и задействовали в процессе: мужчины в одинаковых черных рубашках, новеньких, только что из упаковки, еще в заломах и складках, стояли и у гроба, и на дорожках, и средь могил, оглядывая участников церемонии с привычной подозрительностью. Как будто ждали, что кто-то начнет распихивать по карманам цветы и восковые свечи, и были готовы задерживать несунов.

Заплаканных лиц я не увидела. Комбинатские неубедительно изображали печаль, то и дело отвлекаясь, чтобы о чем-то оживленно пошушукаться, а безутешные родные и близкие были представлены всего тремя персонажами.

Они стояли в наскоро возведенном шатре-палатке у гроба – бабуля, женщина помоложе и мужчина лет сорока, отдаленно похожий на нашего дорогого усопшего. Мужик явно чувствовал себя неуютно и озирался с таким видом, словно безмолвно вопрошал мироздание, что он тут забыл. Суровая гражданочка бальзаковского возраста периодически дергала его за рукав и шипела, требуя стоять смирно и показательно кручиниться. И только бабушка добросовестно скорбела, качая головой и то и дело вытирая платочком воображаемые слезинки. Она даже пошатывалась, поэтому ее в высшей степени заботливо придерживали под локотки два толстяка в костюмчиках с галстуками. На бабулю толстяки смотрели услужливо и подобострастно, друг на друга – неприязненно.

— А это кто тут у нас? – спросила я Петрика.

Он ведет более активную светскую жизнь и много кого знает.

— В дырявом плюше? – проследив направление моего взгляда, уточнил светский лев тоном, каким в известном фильме говорили про «вон ту, в жутких розочках».

В плюше, как выразился наш бескомпромиссный критик, была бабуля. Чуть раньше Петрик уже прошелся по ее наряду, и суть его рецензии сводилась к тому, что не стоило отнимать длиннополую юбку-шестиклинку из флокин-вельвета и гипюровую блузу у голодной моли, пусть бы насекомые спокойно доели то, чем питались лет тридцать минимум.