Книга Цвет из иных времен, страница 204 – Майкл Ши

Рамзес ушел далеко вперед. Макси поспешила следом. Какой он подвижный и целеустремленный сегодня! Его-то – и усыпить? Недалекая женщина.

Они пробрались по каменному уступу, галечной отмели. Неугасимая энергия Рамзеса удивляла Макси не меньше пены, полоса которой и правда сужалась, пока не привела их к резкому выступу утеса.

Обогнув ее, они оказались перед вертикальной расщелиной, верхний конец которой терялся в растительности. Выглядела она многим больше, чем та, которую показал ей Леон, но тогда все сочилось влагой и слегка пенилось, и там, где обросшие ракушками скалы встречались с морем, шла тонкая молочно-белая нить… Здесь же вздымался огромный поток пены!

Сила в когтистых лапах все росла – с их помощью Морин легко корчевала почву. Но именно большая, мускулистая голова – с жилистым, рыбоподобным выступом – давала импульс для движения в суглинке.

Вынырнув на поверхность в зарослях ноготков (кажется, это была самая крупная клумба мисс Сондерс), Морин бросилась к следующему забору и снова нырнула в землю; в новой форме плотная почва казалась такой же податливой, как вода.

Она прорезалась перед огромной будкой Кинга; сам пес сидел в углу двора – любимом месте, откуда получалось облаять всех соседей. Морин изверглась из земли, как гейзер голода, жаждущая пустота, призванная уничтожить зверя. Кинг боролся. Он взвизгнул, зарычал, бросился на ширящиеся, тянущиеся вверх челюсти Морин, что вцепились в его передние лапы, голову и грудь, подняли его отбивающиеся задние лапы к небу.

Пес яростно вгрызался в массивный язык Морин – но она не чувствовала боли, только легкое покалывание, а затем язык раздулся и еще глубже протолкнулся в горло Кинга, словно толстый, разрастающийся корень, и разорвал череп пса в ее пасти. Она втолкнула его дальше, и еще раз, загоняя животное – уже неподвижное, едва дрожащее – в пищевод.

Некоторое время она лежала, припав к земле, скрытая будкой Кинга от глаз Евы и Уайатта, плескавшихся в джакузи. Морин лежала, а голос Барри Манилоу вкрадчиво возносился в вышину. Морин лежала, чувствуя Кинга внутри, и хоть тело его растворялось в едкой кислоте, хоть мозг и костная ткань, в которых билось его сердце и мысли, растворялись в голоде, сам Кинг оставался цельным, дух его пребывал в ней нетронутым, пока плоть рассыпалась вдребезги. В темноте утробы она ощущала ужас и смятение лающего зверя, попавшего внутрь черной сферы желудка.

Его печальная, заключенная в неволю жизнь стала внутренним двигателем Морин, важнейшим велением тела: ее кости со скрипом ожили, мышцы ног вздулись вдоль костей. Боже правый! Я внимаю твоим чудесам и взываю к тебе: Аллилуйя! Узри – раскрываюсь я, словно цветок, под твоим светом!

Морин раздулась – за считаные мгновения! – вдвое больше и теперь могла выглянуть над крышей будки глазами-сферами. Какими же стройными смотрелись Уайатт и Ева, по пояс в джакузи, с напитками наготове! Как же она изголодалась по ним, их мясистой плоти! С их помощью она обретет еще более величественный облик! Узрите величие, заслуженное ею по признанию Господа! Затянуть их в вихрь потребности – все равно, что возвыситься колоссом после трапезы. Задние лапы все еще росли, стальные пружины коленей прижимались все выше по бокам, мышцы вздувались, как дыни. Морин сидела, припав к земле, – и тут Уайатт ее заметил.