Книга Цвет из иных времен, страница 178 – Майкл Ши

Он развернул кожаный коврик и спальный мешок и улегся, свернувшись калачиком, вокруг маленькой печки, на которой булькала литровая кастрюля с кашей с орехами и сухофруктами. По готовности добавил в блюдо черную мелассу и взялся за ложку, поглощая кашу все быстрее, чем больше она остывала.

После он лежал на сумке, глядя на звезды, ярко сиявшие в куполе дубовых листьев. Холмы вокруг составляли лабиринт мелких долин – куда ни глянь, виднелись небольшие виноградники, ранчо, загородные дома.

Издалека изредка доносился слабый лай собак, – наверное, их дразнили лисы, койоты, еноты или рыси.

Тело обмякло от усталости, но чувства впитывали бескрайнюю ночь. Шины, спешащие домой, шелестели по асфальту, но все реже и реже, чем ярче разгорались звезды. Четвероногие твари бродили вокруг, по его земле. Раздался непреклонный, негромкий треск движений – верно, в его старом огороде, где не осталось ничего, кроме картофеля и помидоров, что-то разрывал енот. Неуклюжее, едва слышное царапанье донеслось снизу, с компостной кучи… Должно быть, опоссум.

В голове тут же всплыла ископаемая одежда, которая занимала его мысли последние восемь часов. И в тот самый момент его озарило. Наткнулся он на существо без ног, прикованное к земле, а оставил – когтистым и обутым. Неприспособленные к асфальту когти, из-за которых опоссумы стали самым распространенным видом дорожных лепешек, делали их ловкими путешественниками по деревьям, кочевниками древесных трасс.

Получается, тот Другой, что явился к нему в той хижине… Не увязался ли он следом?

Ларкен лежал на собственном клочке земли, силясь уловить звуки шагов или тихий-претихий стук когтя по коре. В сердце трепетали радость и ужас. Неужели он наконец оказался на пороге того, к чему стремился всю жизнь? От сколь многого он отрекся, оставил драгоценную семью – жену Джолли, милую дочурку Макси и сладкого сынишку Джека…

Думать о них, о том, что навсегда прощается с ними, было невыносимо. Сколько лет с тех пор прошло? Не меньше трех. Более трех лет назад он ушел, погрузился в абсолютное одиночество…

Где-то в полумиле занялись голоса койотов, словно в ответ на его мысли. Приход полуночного холода – обдавшего в этот момент Ларкена – нередко служил для них сигналом затянуть песнь. Ларкен не осмеливался признавать все подряд знамением – то был признак сумасшествия. И все же… Именно койоты даровали Ларкену первое откровение, явили то обещанное, ради которого он отказался от самых дорогих людей. Призрачный, животный вой разительно отличался от собачьего. Эйфорические вопли, улюлюканье, насмешливое ворчание – музыка изгнанных демонов, молящих о разрешении вернуться в подземный мир.

Ларкен давно приучил себя к длительным прогулкам по холмам под луной. У каждого участка были свои владельцы, поэтому даже самые глубокие ложбинки обносили ограждения – заборы виноградников, обширных ранчо с желтой травой и пасущимся скотом, загородных домов. Для особо неподатливых, через которые никак не получалось пробраться, он брал с собой небольшой болторез. Когда случалось проходить близко с жилым домом, с задором вспоминал навыки патрулирования в джунглях, отточенные во Вьетнаме, а теперь применяемые на рельефе с более редкой растительностью.

Целью его было проникнуть в сами холмы, двигаться по ним как местный обитатель, как всякая лиса, связанная воедино с землей и укрытая небесным сводом. Хоть единственным светом являлась яркая луна, видел он в ночи превосходно, шел совершенно бесшумно и во время вылазок заставал врасплох немало оленей, чернобурку, а дважды – и дикую кошку, но койота – никогда прежде.