Книга Большая птица не плачет, страница 61 – Татьяна Николаева

Вот и нить. Она появилась внезапно, как и исчезла, как будто он нащупал ее в глубине души и мысленно потянул к себе. Нить ожила. Камень, который звал его, судя по крепкой и сильной связи — большой золотой самородок, обретался где-то рядом; изо всех сил сосредоточившись на направлении нити, мастер почти бегом бросился вперед, раздвигая ветки, спотыкаясь и поскальзываясь на крупных камнях.

Наконец деревья расступились, ночная темнота схлынула в долину, открыв взгляду светлую, серебряную от луны поляну. На всех деревьях вокруг трепыхались от ветра красные и желтые ленточки-чалама, а посреди поляны, окруженная башенками из плоских камней, возвышалась небольшая, но очень изящная стройная ступа. Ее навершие блестело золотом, но не эта остроконечная пика была причиной такого сильного зова камня. Немного поразмыслив, мастер опустился на колени перед ступой. Сложил руки лодочкой, прикоснулся сперва ко лбу, затем к животу, и низко поклонился безмолвному белоснежному камню.

Камень не отозвался, и нить оборвалась. Из глубины тайги потянуло ветром, отчего зашуршали, колыхаясь, цветные ленты, и где-то крикнула спросонья ночная птица. Мастер поклонился вновь, коснувшись лбом земли, и замер, вновь прислушиваясь к собственным ощущениям. Нить, что все это время вела его к золотому самородку, натянулась до предела и лопнула. Луна вышла из-за облаков, освещая золотое навершие и ободок вокруг белого камня, и на золотой поверхности Хагат прочитал выгравированные на древнем языке слова.

«Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит».[2]

Мастер сразу же подумал, что слова неплохо бы показать Миргену. Тайны склонны исчезать, не дождавшись утра.

* * *

[1] Цампа — поджаренная ячменная мука, встречается в непало-тибетской кухне. Из нее делают хлеб, кашу, одноименное горячее блюдо.

[2] Сангама Сутта (буддийская сутра «Битва»). Авторская интерпретация перевода, адаптированная к логике текста.

Предусмотрительно оставив девушек в шатре под присмотром Аюра, Мирген взял с собой Панга, чтобы он не натворил чего-нибудь, оставшись в одиночестве. Мастер Хагат был так взволнован и так торопил их, что через тайгу лезли почти напрямик, всеми мыслимыми и немыслимыми частями тела застревая в буреломе и скрытых под мягким мхом ямами. Дело шло уже за полночь, и луна, полноправно вступив в свою пору, светила так ярко, что от холодного серебристого света трава под ногами казалась усыпанной драгоценностями в каплях росы.

Нить зова вела мастера безошибочно; вскоре мужчины вышли на замеченную им поляну и остановились, не без удивления рассматривая молельную ступу: это была не могила, потому как на могиле, скорее всего, оставили бы имя того, чья урна с прахом там покоится, либо не написали бы ничего вовсе; изречение, выбитое на сияющем золотом окаймлении, больше походило на один из цзин [1], чем на памятную табличку.

Мастер почтительно поклонился, сложив руки лодочкой, и все повторили за ним. Мирген благоговейно прикоснулся сложенными руками ко лбу, потом к груди, обошел изящный белый корпус, задумчиво разглядывая древние письмена. Народы, которые жили здесь раньше, пользовались исключительно странными буквами, которые напоминали то ли рисунки, то ли строгую, ровную вязь. Аюр пытался научить своего лучшего друга читать, но Мирген постоянно пропадал то с отцом, то на охоте, а когда они с сестрой остались одни — было уже совсем не до грамоты. Стыд шевельнулся где-то в глубине души.