Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
— А ты не дерись больше! — обиделся тот. — Не то вообще ничего говорить не буду, понял? Ишь, размахался! — Ах, ты та-ак! — разозлившись, Антип ухватил парня за грудки. — Ну, держись, Кольша! Мутузя друг дружку, оба повалились в снег, и Ивану стоило немалых трудов разнять наконец драчунов. — Вижу, совсем вы не хотите ничего заработать. Что ж, ваше дело. — Да как же не хотим-то, господине?! Это все он, у-у-у, гад патлатый. — Сам ты гад ядовитейший! — Кто-кто? — А ну, цыц! Иван схватил обоих парней за загривки и хорошенько встряхнул, после чего велел Антипу отойти в сторону, а Кольке положил медяху прямо в ладонь: — Говори! — Неужто про ошкуя слушать будешь, господине? — удивился тот. — Да мне хоть про кого… Ты рассказывай, как дело было. — В обчем, про ошкуя тогда, — размазав рукавом по лицу кровавые сопли (видать, достал-таки Антип), Колька довольно толково и с большими подробностями поведал о том, что имел возможность наблюдать не далее как вчерашним вечером, здесь же, на Черторые. — Возвращался я, значится, из корчмы — мы там с робятами сено с возов в овин сгружали — они-то потом все по Остоженке пошли, а я — через ручей, мне тако ближе. Иду — звезды на небе так и блещут, так и блещут, истинно чудо Господне, не холодно на улице, хорошо, морозец такой небольшой… В обчем, иду. Вдруг слышу — вроде бы как кричит кто-то на ручью, за кустами. Я еще подумал: и кому там кричать? Место глухое, там почти никто и не ходит — ямы да буераки, — потому и лихих людишек нет, грабить некого. Вот и думаю: и кто это там кричит так страшно? Может, муж какой неверную свою жонку батогом учит? Как-то был такой случай… Оно, конечно, страшно, но и любопытно стало посмотреть. Ну вот, стою на тропинке, раздумываю — смотреть али нет… И вдруг из кустов-то, ну, там, где крики, ка-ак выскочит, ка-ак побежит… да прямо на меня! Я скорей с тропы — да в снег, тем и упасся. А он — здоровенный такой — пробежал лапами, проскрипел когтями — да и сгинул себе в темноте. А я пождал немножко — да деру! Дома насилу уснул. Ну, а утром вот, как с Антипкой на корчму пошли, тут мертвяка-то и увидали. Я-то уж сразу сообразил, кто его растерзал, а Антип не верит, смеется. Вот, ей-богу, не вру — ошкуй! Огроменный такой, уши торчком, морда оскалена и шерсть — белая-белая. — Как же ты все разглядел в темноте? — Дак луна, видно… Я-то в овражек скатился, не то бы тож сгинул. Господи, спаси и помилуй! — сняв шапку, парнишка троекратно перекрестился. Глядя на его побледневшее лицо, на задергавшееся вдруг веко, Иван все же вынужден был признать, что Колька что-то такое видел. Видел, конечно… Но — ошкуй?! Северный белый медведь — в Москве? Что-то не верится… Хотя… Почему бы и нет? Ведь многие столичные богатеи держат в своих хоромах медведей, обычно, правда, бурых — с Ивана Васильевича, Грозного царя, поветрие такое пошло. Бывали и раньше случаи — вырывались голодные звери на волю, срывались с цепи… — И что, большой ошкуй-то? — Говорю ж, агроменный! — А оборванной цепи ты на нем, по случайности, не заметил? — Цепи? — Мальчишка наморщил лоб и покачал головой. — Нет, господине, врать не буду — оно, конечно, может быть, цепь и была, да только я ее не видел. О! Однорядка на ошкуе была, да! Или ферязь… Черная такая, бархатная. |