Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 322 – Андрей Посняков

Скрипнув дверью — по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто-то вошел, — в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.

Семен Никитич скосил глаза:

— Чего тебе, Федька?

— Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.

Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:

— Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.

Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич — «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.

Поклонившись, вошел Ртищев — высокий, сутулый, не по-московски элегантный, в длинном приталенном польском кафтане черного бархата с серебром, с накинутым поверх него опашнем, при шпаге.

— Чтой-то ты, Ондрей Петрович, все в платье поганском ходишь, — не преминул попенять Годунов.

Ртищев закашлялся.

— Сам знаешь, Семен Никитич, — хвора в груди меня, не могу тяжелое платье носить, задыхаюсь. А что шпагу с собой таскаю, так сам знаешь — многонько врагов у меня.

Боярин неожиданно засмеялся:

— То верно, многонько. Вот о врагах с тобой и поговорим. Не о твоих врагах, Ондрей Петрович, о государевых! Но — чуть опосля, — Семен Никитич хитро прищурил левый глаз и, кивнув на парней, осведомился: — Угадай-ка, чего у меня парнищи твои делают?

Ртищев тут же скривился, словно у него внезапно заболел зуб. Вообще, думный дворянин сильно сдал за последнее время, тут, видно, все в одну кучу свалилось — и болезнь, и старость, и хлопоты.

— Мертвяки, — думный дворянин усмехнулся. — Чего ж еще-то?

— Что, Ондрей Петрович? — деланно удивился Годунов. — Нешто зря твоих парней костерю?

— Меня за них костери, Семен Никитич. Значит, не тому научил, коль поймать не могут. Впрочем, не так долго еще и ловят — всего-то неделю.

— Неделю?! — Боярин едва подавил гнев. — Так за эту неделю сначала один мертвяк, а потом еще два, и каких! Первый — думного боярина Ивана Крымчатого сынок, второй — купца Евстигнеева, третий — воеводы Федора Хвалынца племянник! Сам государь живо сим делом интересуется, меня уже замучил спрашивать — когда убивца поймают? А ты — «неделя»!

— Поймаем, Семен Никитич, не изволь беспокоиться, — поклонившись, заверил Ртищев. — Даже и не сомневайся.

Боярин хохотнул:

— Да я не сомневаюсь. Знаю, что поймаете. Только вот — когда?

— В самое ближайшее время!

— Слыхали? — Приложив ладонь к уху, Семен Никитич грозно обернулся к парням.

— Слыхали, — за всех отозвался Иван. — Поймаем, как сказал Андрей Петрович, в самое ближайшее время. Животов своих не пощадим, ночей спать не будем, но этого гнусного гада выловим!

— Ну, Бог вам в помощь, — Годунов потер руки. — Идите пока… А ты, Ондрей Петрович, останься.

Поклонившись, трое друзей, ускоряя шаг, покинули жаркие хоромы «правого царева уха» Семена Никитича Годунова и со всех ног бросились к Архангельскому собору, возле которого высились обширные каменные палаты для приказных ведомств, недавно выстроенные волею царя Бориса Федоровича. Митька так торопился, что оступился на ступеньках крыльца, едва не сбив с ног какого-то отрока лет шестнадцати, серьезного, с приятным лицом и темными печальными глазами. Тот успел отскочить в сторону, а Митька чуть было не растянулся на площади — хорошо, вовремя ухватился за перила крыльца, так, держась за них, и съехал вниз, проелозив по ступенькам задом.