Книга Час новгородской славы, страница 96 – Андрей Посняков

— Забирай ты, Олег Иваныч, поскорей эту свою аркебузу! А то Ванька мой вокруг нее ходит, как кот вокруг молока, да облизывается. Не дай Боже, пальнет!

— А пусть пальнет! — Олег Иваныч крикнул в окно: — Ванька!

Ванька и нарисовался — белоголовый, сероглазый, с босыми, в цыпках, ногами.

— Хошь пальнуть?

— Хочу, дядя Олег! А куда целиться?

— Погодь. Давай хоть на улицу выйдем. Во-от. Теперь сбегай в дом, тащи лучину. Да горящую, чудо! Во-от. Поджигай фитиль.

— А заряжено, дяденька Олег?

— Заряжено, заряжено! Поджег? Вижу, тлеет. Теперь упирай аркебуз крюком — вон он, внизу, под прикладом — да хоть в эту корягу. Подожди, я и сам возьмусь. Ну, давай теперь — в ту березину. Жми!

Ванька потянул спусковой крючок, и вставленный в курок фитиль плавно ткнулся в затравную полку. Вспыхнул порох и почти тут же оглушительно прозвучал выстрел. С вершины березы слетели листья, а по всему Славенскому концу заливисто залаяли собаки.

Белоголовый Ванька, приемный сын Олексахи, восторженно заорал и самодовольно поставил на приклад босую, в цыпках, ногу.

Стояли белые ночи. Парило. Над озером Нево клубился ночной туман. Тихо шелестели волны. А где-то к югу, в болотах, кричала выпь. Порывы легкого ветра шевелили ветви высоких сосен. Сосны казались черными на фоне светлого неба. Далеко за лесом догорали малиновые остатки зари, а с севера наползала огромная сизая туча. Погромыхивало.

На низком берегу, в дельте Волхова, громоздились полускрытые туманом огромные темные тени, напоминающие скелеты китов. То были строящиеся корабли — быстрокрылые каравеллы, основа будущей морской славы Великого Новгорода. Часть судов уже почти готова — по крайней мере, корпус — их осталось только проконопатить, просмолить да поставить мачты. Леса вокруг хватало. Здесь же, рядом с верфью, лежали на куче опилок заранее приготовленные бревна. Пахло древесной смолой, стружкой и дегтем.

Чуть вдалеке, шагах в пятистах от верфи, располагался небольшой острожек — три избы и часовня, обнесенные новеньким тыном. Рядом с кораблями, у мыса, стоял маленький домик — сторожка с покрытой свежей дранкой крышей и крыльцом в три ступеньки. У крыльца дремал на цепи здоровенный лохматый пес. Пес ворчал во сне, поднимая ухо, прислушивался. Относился к порученному делу серьезно, чего никак нельзя сказать о стороже, дремавшем в домике. Впрочем, и сторож, нанятый ладожский мужик, тоже спал вполуха. Надеялся на пса. Ежели что — залает, проклятый.

Пес вдруг встрепенулся, вскочив, гулко залаял. Выскочил на улицу всклокоченный сторож. А пес все не унимался, лаял, рвался с цепи куда-то к лесу. Сторож не успел ничего понять, как мимо крыльца прошмыгнул быстрый серый клубок. Заяц! Ах, мать ити, жаль лук со стрелами не прихватил! Была бы к обеду дичина. Правду говорят, что их тут тьма, зайцев-то. Ишь, псина-то никак не уймется. Силки, что ли, завтра поставить? А и правда! Попадется зайчишко — все приварок.

Сторож сладко зевнул и, посмотрев для приличия по сторонам, скрылся в сторожке — спать. А и что еще делать-то? Ежели худые какие люди нагрянут с Нева-озера — так на то на той стороне крепость есть. Там уж не проспят, увидят, забьют в колокола, из пушки выстрелят. Да и откуда быть худым-то? Со свеями — они там, на западном берегу, в Кексгольме — вроде мир. Конечно, пошаливают — и те и наши, пограбят иногда друг дружку да пожгут. Но большой войны нет. А худой мир всяко лучше доброй ссоры.