Книга Час новгородской славы, страница 95 – Андрей Посняков

Олег Иваныч брезгливо отодвинулся:

— Вот тебе бумага, вот перо. Пиши. А уж потом, в зависимости от написанного, будем и разговаривать. Как напишешь, в дверь стукнешь. Не торопись, пиши разборчиво, крупно. Да побольше — бумаги хватит.

…Во второй камере, с Явдохой, пришлось потруднее. Злополучную бочку он яростно отрицал и призывал послухов. В общем-то, был вполне в своем праве. Только не учел повышенную озлобленность Олега Иваныча после нелепой смерти Онфима.

— Значит, так, тварь! Сидящий по соседству с тобой Митря — ты знаешь, кто это такой — сейчас пишет нам об убитом два года назад юноше, твоем приказчике. Помнишь такого? Ты ведь его и убил! Тому и послухи есть.

Страшно закричал Явдоха:

— То не я! То они все, они!

— Они? Так пиши тогда. Будешь писать?

— Буду!

…Хуже всего было в камере третьей. Матоня лишь презрительно скалился и вообще не отвечал ни на какие вопросы. На спасение, видно, надеялся. То ли от московского князя, то ли от Аллаха, пес его знает.

Лязгнула дверь.

— Звал, Олег Иваныч?

Геронтий. Пришел наконец.

— Звал, звал. Вон, видишь, сидит, деятель. Спросим-ка мы его насчет ма-аленьких таких стрелочек да насчет неизвестного африканского яда. И про часовенку на кладбище за болотцем спросим.

Геронтий пристально посмотрел на Матоню, словно узнал вдруг в нем кого-то знакомого:

— Ну-ка, подними глаза, мил человек…

Матоня вздрогнул.

— Вижу, узнал… — в голосе лекаря, всегда таком тихом и приятном, послышалось вдруг шипение змеи.

— М-московский палач… Гер-ронтий… — застучал зубами от страха Матоня.

— Говори же, господине Матоня, говори… — улыбнулся уголком рта Геронтий. — А не то поздно будет. Обо всем рассказывай, не стесняйся!

Матоня сглотнул слюну и лязгнул сковывающей руки цепью.

— Ну, не буду вам мешать. — Олег Иваныч прикрыл за собой дверь.

Выйдя на улицу, поехал к Настене, на Нутную, забрать аркебуз. Весь этот план — с бочкой, с детьми, с Филимоном — Олег Иваныч придумал на всякий случай. И не прогадал — запасной план фактически стал основным. Суть его была примитивно проста. Олег Иваныч просто подставил шильникам то, что их цепляло. Матоне — убийство. Митре — детей, за которых обещаны деньги. Явдохе — утаенный от налогов перевар. Притом усыпил их бдительность собственным отъездом — ведь особо-то не таился. Все, кому надо, увидели.

Просто? Да. Но ведь Олег Иваныч и не рассчитывал на умных — Матоня (скоре всего, с подачи Митри), конечно, напортачил ему, подложив порох в часовню. И когда вошедший Онфим смахнул тлеющий фитиль — прогремел взрыв. Но ведь не Олег Иваныч вошел, не Софья! И не было особой гарантии, что войдут. Хотя если подумать…

Да, и эта еще елочка. Вернее, сосенка с железными иголочками. Наверняка яд. Тот воин, что порвал рукавицу… Еле откачал его сегодня Геронтий. А ранка-то была небольшая, маленькая такая царапина. Да и ту, хорошо еще, прижгли в кузне каленым железом. Зачем эта дурацкая сосна, когда есть порох в часовне? Грубо сработано, грубо. Хотя… Могло быть весьма действенно.

Погруженный в размышления, Олег Иваныч и не заметил, как доехал до Нутной. Над великим городом плыл майский вечер, спокойный, тихий и теплый. Пахло сухой травой, цветущей сиренью и еще чем-то неуловимо летним. На улице играли дети.

Настена, увидев его, улыбнулась. Закинула косу за спину, пригласила в дом.