Книга Курс на СССР: На первую полосу!, страница 40 – Андрей Посняков, Тим Волков

Расчет был на его паранойю и аппаратное мышление. Конечно же он начнет нервничать. И тут нужно на время затаиться, потому что он спустит своих псов, чтобы отыскать того, кто сделал эту фотографию. Конечно же он будет перебирать в голове тех, кто мог выслать эту фотографию. И мысли его невольно придут к работе. Ну где еще столько завистников?

Кто-то собирает на него компромат, чтобы устранить с дороги или заставить играть по своим правилам. Фотография была не угрозой разоблачения перед КГБ (это был бы крах для всех), а предупреждением: «Мы тебя видим. Мы знаем, что ты играешь против своих же. Помни, на чьей ты стороне».

Потом придет запоздалое осознание: он на крючке. И тогда, как только это осознание придет, можно будет брать его, пока горяченький.

Эффект не заставил себя ждать.

Через пару дней я, якобы случайно, столкнулся с ним в подъезде. Он возвращался домой, выглядел уставшим и серьезным. Увидев меня, он не кивнул привычно-снисходительно, а на мгновение задержал на мне взгляд, быстрый, пронзительный, изучающий. В его глазах читалась не злоба, а глубокая озабоченность и попытка что-то просчитать.

— Александр, — бросил он сухо вместо приветствия.

— Я к Марине…

Тот даже не обернулся, поспешно прошел мимо. Ага, нервничает, по лицу видно.

Еще через несколько дней Степан Николаевич мимоходом обронил, что видел Виктора Сергеевича на совещании в обкоме.

— Такой серьезный, — заметил он. — И в выступлении как-то осторожнее стал, не так уверенно, как всегда, о перспективах развития говорил.

Я понимал, что зерно сомнения было посеяно. Оставалось ждать, когда взойдет урожай.

* * *

Утро в редакции началось не с привычного гула пишущих машинок, а с гробовой тишины, нависшей после раскатистого баса Степана Николаевича.

Главный редактор стоял посреди общего зала, зажав в трясущихся руках свежий, еще пахнущий типографской краской экземпляр «Зари». Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было мертвенно-бледным и перекошенным то ли от страха, то ли от гнева.

— Это что такое⁈ — его голос, сорвавшийся на хриплый шепот, был страшнее любого крика. Он тыкал пальцем в разворот газеты. — Где четвертая полоса? Где материал о субботнике⁈

Все замерли и обернулись к главному редактору, пытаясь понять, что случилось.

— Я спрашиваю — где четвертая полоса? — продолжать вопрошать тот.

— Так это… в газете, — осторожно ответил Серега. — Где ей еще быть?

Думаю, если бы она там была, то мы бы сейчас не стояли все тут. Я подошел ближе. Глянул в газету в руках Степана Николаевича. И обомлел.

На месте, где должен был быть репортаж с фотографиями передовых рабочих и пламенными призывами выйти на коммунистический субботник, зияла пустота. Чистая, белая, зловещая. Просто белый лист.

— Куда… пропал? — Степан Николаевич глянул на меня, но я лишь пожал плечами.

И вдруг меня словно ударило молнией.

— Тираж… — сглотнул я ком в горле, оглядывая всех. — Тираж уже в городе. Часть уже развезли по киоскам. На почту… Остальные готовы к отправке в районы.

Это катастрофа! Идеологический провал. Срыв важного партийного поручения накануне знаменательного события. За такое не просто лишали премии, за такое могли снять с должности. А по цепочке спросили бы со всех.

— Это… это типография… — неуверенно пробормотал кто-то с задних рядов.