Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 36 – Андрей Посняков, Тим Волков

Он помолчал, давая словам улечься.

— И потом, — добавил он тише, — не забывайте: родственники видят мёртвого человека и хотят видеть в нём покой. Им легче думать, что он ушёл счастливым. Это психология, Иван Павлович. С ней не поспоришь.

Березин закивал, явно впечатлённый.

— Родион Алексеевич, это же гениально! А я всё думал — отравление, убийство… А это просто болезнь! Эпидемия!

— Не торопись, Николай, — остановил его Замятин. — Это всего лишь версия. Я её высказал, а уж вам решать, проверять её или нет. Может, я и ошибаюсь. Старый уже, память подводит.

Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря — видал, что учитель мой может? Версия!

Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку — пусть с натяжкой, но объясняла. И главное — она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович наконец, — это очень интересное предположение. Но есть одно «но».

— Какое? — Замятин приподнял бровь.

— При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь — ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.

— А вы уверены, что не жаловались? — мягко спросил Замятин. — Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт — к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.

Он вздохнул, потянулся к трости.

— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.

Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:

— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?

В голосе Замятина появились новые нотки — задумчивые, почти исповедальные.

— Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу — они бы гору высотой с Эльбрус составили.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.

— И знаете, что я понял? Что иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.

Березин слушал, затаив дыхание. Варвара Тимофеевна, присевшая на краешек стула, вдруг часто закрестилась.

— Родион Алексеевич, что вы такое говорите? — прошептала она. — Смерть — это всегда горе.

— Для живых — да, — мягко ответил Замятин. — Для тех, кто остаётся. А для того, кто уходит? Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой? Тот самый, о котором мы молимся: «со святыми упокой»?

Он перевёл взгляд на Петрова. В глазах его светилась глубокая, спокойная мудрость.

— Вот эти ваши умершие, Иван Павлович. Они улыбаются. Они не мучились. Они просто заснули и ушли. Если это болезнь — может быть, она не такая уж и злая? Может быть, природа иногда дарит человеку лёгкую смерть как утешение?