Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 115 – Андрей Посняков, Тим Волков

Иван Павлович стоял, глядя на эту маленькую, сгорбленную женщину в ситцевом платье, которая только что призналась в убийстве человека, который помог ей, и не знал, что чувствует. Гнев, отвращение, жалость? Всё смешалось, перепуталось.

— Вы поняли, почему я это делаю. Вы сами сказали: человек не должен мучиться. Вы поняли.

— Я понял, что вы убиваете людей, Варвара Тимофеевна, — твёрдо сказал Петров. — Какими бы словами вы это ни называли. И вы должны ответить за это.

Говорил Иван Павлович с Варварой только лишь для одного — оттянуть время. Сам же всеми силами пытался высвободить руки из проволоки.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Паника подступала, сжимала горло, заставляла сердце биться быстрее, быстрее, быстрее.

«Не паникуй, — мысленно приказал он себе. — Не паникуй. Ты врач. Ты должен мыслить ясно».

Он дёрнул руками — проволока только глубже впилась в кожу. Боль обожгла, но он не обратил на неё внимания. Сосредоточился. Проволока. Жёсткая, металлическая. Не верёвка, не бечёвка — сталь. Такая не развяжется, не растянется. Только если перетереть, но чем? Острых углов рядом нет, стены гладкие, пол каменный, но ровный.

Он закрыл глаза, пытаясь представить, что можно сделать. И вдруг вспомнил.

Степан. Мальчишка с вывихнутым пальцем. Фокусник! Гудини! Верёвка, которая соскальзывала с его рук, как живая. «Секрет в том, чтобы напрячь руки. Сильно-сильно. А потом — расслабить. И запястья становятся тоньше».

Петров открыл глаза. Попробовать. Он должен попробовать. Что ему терять?

Он глубоко вздохнул, сжал руки в кулаки, напряг мышцы так, что боль в запястьях стала почти невыносимой. Потом медленно выдохнул, расслабляя кисти, стараясь, чтобы они стали мягкими, податливыми.

Проволока чуть ослабла. Совсем чуть-чуть, но он почувствовал это. Металл больше не впивался так глубоко. Он повторил: сжал, напряг, выдохнул, расслабил. Ещё раз. Ещё.

Пальцы начали неметь. Кровь не поступала, руки становились холодными, чужими. Но он чувствовал, как петля немного расширяется. Сейчас. Ещё немного.

Он вспомнил, как Степан показывал: «Главное — большой палец к ладони прижать. И тогда петля соскользнёт».

Пальцы не слушались. Они были скользкими от крови, онемевшими, почти мёртвыми. Но он попытался. С усилием, через боль, через отчаяние, он прижал большой палец правой руки к ладони. Потом левой.

И дёрнул.

Проволока скользнула. Боль резанула, острая, горячая, но он не остановился. Ещё рывок. Ещё. И петля соскочила.

— Я не хочу, чтобы вы не мучились, Иван Павлович. — Внезапно произнесла Варвара. — Вы хороший человек и заслуживаете лёгкого ухода. Без боли. Без страха. Как тот мальчик, которого я не смогла спасти. Как все они.

Она достала из-за пояса огромную стальную иглу — ту самую, с помощью которой убивала людей.

— Я хочу, чтобы вы ушли с улыбкой. С миром. Чтобы вы вспомнили что-то хорошее. Чтобы вы знали: вы сделали всё, что могли. И теперь можете отдохнуть.

Иван Павлович посмотрел на неё, и в голове вдруг стало пусто и ясно. Он понял, что сейчас, в эту минуту, решается его жизнь. И он должен что-то сказать. Что-то, что остановит её. Что вернёт её из той страшной правды, в которой она жила.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он тихо. — А вы сами? Вы-то когда будете отдыхать?

Она замерла. Игла дрогнула в её руке.