Книга Маски и лица, страница 108 – Андрей Посняков, Тим Волков

В комнате повисла тишина. Логика Ллойд-Джорджа была бесчеловечно прагматичной и потому неотразимой. Не капитуляция, но поглощение.

Клемансо медленно подошёл к столу, где лежала одна из ампул, привезённых Петровым. Взял её в руки, повертел. Стекло было холодным.

— Они на это не пойдут, — пробормотал он, но уже без прежней ярости. — Эти люди… они не такие.

— Все люди — одинаковые, — усмехнулся Ллойд-Джордж. — У всех есть цена. У них цена — выживание их режима. И они заплатят ею за место за столом. Другого выхода у них нет. У тебя тоже, Жорж. Ты можешь гордо отказаться и объяснять потом вдовам в Лионе и Марселе, что их мужья и дети умерли за то, чтобы ты не уступил кресло какому-то русскому лекарю. Или можешь проявить мудрость сильного. Сильный не боится договориться. Сильный диктует условия договора.

Клемансо долго смотрел на ампулу.

— Хорошо, — наконец хрипло выдохнул он. — Но условия будут наши. Жёсткие. Никакого равноправия. Временное, ограниченное сотрудничество под нашим полным контролем. И Германия… Германия остаётся вне этого. Они должны быть раздавлены. Это принципиально.

Ллойд-Джордж обменялся быстрым взглядом с Вильсоном. В глазах президента мелькнуло разочарование, но он молча кивнул. Это была победа. Не полная, но первый шаг.

— Тогда договорились, — сказал британский премьер, поднимая бокал. — Завтра мы выслушаем их условия. А потом объясним наши. И сделаем вид, что это они сами до такого гениального компромисса додумались. Как говорится, Жорж, искусство дипломатии — это умение заставить другого человека поверить, что твоя идея принадлежит ему.

Он отпил коньяку. За окном, в чёрной воде версальских каналов, тускло отражались звёзды. Сделка с дьяволом, пусть и одетая в белый халат, была заключена.

* * *

Париж. Русский ресторан «Донской» на rue de la Chaussée d'Antin. Два дня спустя.

Пахло щами. Самыми настоящими русскими щаями, на косточке. Собралось человек пятьдесят — бывшие гвардейские офицеры, чиновники, дамы в поношенных, но старательно вычищенных платьях, седовласые профессора. Газета с фотографией Анастасии на ступенях Версаля ходила по рукам, как осквернённая святыня.

— Позор! — закричал полковник Зарубин, бывший командир лейб-гвардии Семёновского полка, ударяя кулаком по столу так, что звякнула посуда. — Они не просто убили Государя! Они надругались над памятью! И то, что говорят, что Государь жив — не верю. Вранье! Они врут! А теперь еще и используют его дочь, как… как живую куклу, как рекламу для своих большевистских шарлатанов! Она там, рядом с убийцами отца! Она им улыбается на фотографиях!

— А что ей было делать, Владимир Петрович? — тихо, но в наступившей тишине, прозвучал голос пожилого врача в пенсне. Доктор Смирнов, когда-то лейб-медик при дворе. — Умереть? Она выжила. Все они выжили. И теперь они… работают. Не в театре, не в кабаре. Ольга и Татьяна, говорят, в каком-то наркомате. А эта… с докторами. Может, это и есть её долг? Спасать жизни, а не хоронить их в прошлом?

— Долг⁈ — взвыла пожилая княгиня Оболенская. — Долг дочери — мстить! Или молиться в монастыре! А не плясать под дудку этих исчадий! Они её, поди, запугали, зомбировали! Она уже не наша Анастасия! Это оболочка, которую они начинили своей красной дрянью!

Но в углу, за отдельным столиком, шёл другой разговор. Трое молодых людей, бывших юнкеров, теперь таксовавших на парижских улицах или подрабатывавших грузчиками, говорили сжато, по-деловому.