Книга Маски и лица, страница 111 – Андрей Посняков, Тим Волков

Иван Павлович сидел в кресле, сгорбившись, уставившись в ковёр. Он чувствовал странную пустоту в душе, будто только что получил известие о тяжёлой, неизлечимой болезни. Не о своей — о чужой. Болезни, с которой его пенициллин был бессилен.

— Анастасия Николаевна, — произнес он, поднимая на неё глаза. — Это же кабала. Золотая, благородная, но кабала. Тебя возьмут в заложницы. Красиво, с почётом, но возьмут. Каждый твой чих, каждое слово будут выверять на предмет «влияния Москвы». Ты станешь мишенью для всех — и для бешеных монархистов, вроде того старика с кортиком, и для местных шовинистов, и для наших… для тех, кто в ЦК сочтёт это предательством класса.

— Я знаю, — она обернулась. На её лице не было и тени той легкомысленной, озорной девушки. Это было лицо взрослой, уставшей женщины, принявшей решение. И Иван Павлович, увидев это удивительное преображение сейчас, вдруг понял — а Настя то и в самом деле уже повзрослела. — Но, Иван Павлович, подумайте. Кто ещё сможет это сделать? Георгий Васильевич? Его сразу объявят агентом Коминтерна. Вы? Вас будут видеть только как изобретателя, технаря, а политику вам не доверят. Нужен символ, который перешагивает через баррикады. Живой человек, который стоит и за Россию… и как бы поверх неё. Человек из того мира, которому они верят, но который пришёл из нашего.

Ольга, бледная как полотно, поднялась с дивана. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться.

— Настя… Сестрёнка. Это на годы. На десятилетия, может быть. Ты останешься здесь одна. Совсем одна.

— Не одна, — тихо возразила Татьяна, всегда более практичная. Она посмотрела на сестру не с ужасом, но с горьким, бесконечным уважением. — С ней будет работа. Дело. Настоящее, огромное дело. Большее, чем мы с тобой делаем в канцелярии, Оля. Она будет спасать жизни не в госпитале, а… в целых странах. Это поступок. Как уход в монастырь. Только монастырь у неё будет весь мир, а молитвой — протоколы и вакцины. Да и к тому кто нам будет мешать иногда приезжать к ней в гости? Прекрасный повод съездить вновь в Париж!

Девушки рассмеялись.

Яков Блюмкин, прислонившийся к косяку двери, мрачно хмыкнул.

— Охрану приставить не получится. Точнее, получится, но свою, от только что созданной Лиги, которая, по-сути, еще толком и не оформлена. Это — ноль доверия. Придётся выстраивать всё с нуля. Свою сеть. Свои каналы. Тебе, товарищ… Анастасия Николаевна, придётся научиться играть в игры, по сравнению с которыми сегодняшние дебаты в Версале — детский утренник.

— Я научусь, — сказала она просто.

Чичерин наконец надел пенсне. Стёкла снова засверкали, скрывая его глаза.

— Советское правительство… не может официально одобрить это назначение. Но может… не возражать. И предоставить вам все необходимые консультационные и информационные ресурсы. Неофициально. Вы будете формально считаться частным лицом, представителем международного Красного Креста. Это даст вам хоть какую-то свободу манёвра.

Он подошёл к ней и на мгновение положил руку ей на плечо. Жест был не отеческий, а скорее… товарищеский. Как перед отправкой в глубокий тыл врага.

— Вы совершаете подвиг, Анастасия Николаевна. Тихий, невидимый миру подвиг. И, возможно, именно он окажется важнее всех наших сегодняшних договорённостей о пенициллине. Вы строите мост. И первая вступаете на него.