Книга Переезд, страница 75 – Андрей Посняков, Тим Волков

И вот является этот Петров. Без системы, без фундаментального образования, движимый одной лишь наглостью. И находит то, о чем Борода мог только мечтать. Находит лекарство — пенициллин. И его, Сергея Петровича, гения, отодвигают в сторону, как отработанный материал.

Он вынул флакон и посмотрел на густую, черную суспензию внутри. Его творение. Его единственное по-настоящему гениальное детище. Да, оно не спасало жизни. Но сейчас оно поможет поставить на место выскочку.

«Ты лечишь своей плесенью? — усмехнулся он. — А я вылечу тебя своей — от твоего успеха. Посмотрим, что окажется сильнее».

Он сделал шаг из тени, направляясь к знакомому служебному входу. Чувство зависти было таким острым, что физически жгло горло. Но сейчас его перекрывало другое — холодное, сладкое предвкушение мести.

* * *

Но на этот раз нарком не листал бумаги, а сидел, пристально уставившись на Ивана Павловича.

— Ну? — Семашко откинулся в кресле, сложив руки на столе.

— Что — ну? — осторожно спросил доктор, догадавший — Семашко уже все знает.

— Иван Павлович, доложите обстановку. Со вчерашнего дня от вас ни слуху ни духу. Рогов что-то мямлит про «внеплановую профилактику». Это что, новый термин для катастрофы?

Ага, значит и в самом деле уже знает. Ничего от него не скроишь — повсюду свои люди.

Иван Павлович тяжело опустился на стул напротив. Усталость заставляла его движения быть медленными, обдуманными.

— Катастрофы нет, Николай Александрович. Есть… производственная трудность. Мы ее решаем.

— Трудность? — Семашко приподнял бровь. Его взгляд, обычно прямой и открытый, стал пристальным, изучающим. — Мне позвонил товарищ из ВСНХ. Говорит, к вам на завод внезапно прикомандировали двух инженеров-химиков из резерва, по вашему личному запросу. И запросили вы их под предлогом «оптимизации процесса стерилизации». Это что за оптимизация такая срочная, что нельзя было пройти через обычные каналы?

Иван Павлович понял, что скрывать бесполезно. Семашко не просто задавал вопросы. Он уже знал ответы и проверял его на честность.

— Лабораторная культура была заражена, — тихо сказал Иван Павлович, глядя на свои руки. — Целенаправленно. Штаммом-загрязнителем. Высокоагрессивным.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Семашко не изменился в лице, лишь его пальцы слегка постучали по столу.

— Я так и понял. Рогов не умеет врать. У него на лбу все написано. — Он помолчал. — Диверсия. Вы знаете, кто?

— У меня есть предположения. Но доказательств нет.

— Предположения! — Семашко резко встал и начал мерно шагать по кабинету. — Иван Павлович, вы понимаете, что это не частная лаборатория? Это объект государственной важности! На него уже потрачены огромные ресурсы! Лучшее оборудование, лучшие кадры! И сейчас какой-то гад ползает в тени и портит нам кровь? Нет, так не пойдет. Назовите имя. Сейчас же вызову товарищей из органов. Они разберутся за сутки.

— Нет! — Иван Павлович тоже поднялся, его голос прозвучал резко и неожиданно громко. — Прошу вас, Николай Александрович, не делайте этого.

Семашко остановился, удивленно глядя на него.

— И с какой стати? Объясните.

— Потому что если сейчас приедут чекисты, — Иван Павлович говорил быстро, горячо, — они будут копать, будут допрашивать каждого и создадут атмосферу подозрительности и страха. Люди, которые сейчас горят работой, будут бояться друг друга. Дух, который мы с таким трудом создали, будет разрушен. Производство встанет на месяцы. Настоящие, а не на бумаге. И это будет победой того, кто это сделал.