Онлайн книга «Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит»
|
— Инда завтра прошу во хоромы мои в гости! Уж там-то как следует посидим. — Дай бог внуку твоему здоровья! — Чтоб храбрым да сильным вырос! — Вырастет! С таким-то дедом… Улучив момент, князь вышел на крыльцо и подозвал Гинтарса, верного своего оруженосца, товарища из литовских пущ, которому доверял, как себе, и даже того более. — Вот что, друг, скачи за Собакиным, – приказал по-литовски Довмонт. – От меня передай поклон да пригласи в баню. Сегодня же, вечерком… Потом загляни в Кром, в хоромы, скажи, чтоб начинали топить… Гюрята Степанович добрый пар любит! Молча кивнув, Гинтарс бросился к лошади… За Собакиным только такого и можно было посылать – важного, не простого слугу, то боярину – обида. Еще бы! Ведь как есть – олигарх, владелец заводов, газет пароходов… сиречь – многочисленных вотчин, мельниц, рыболовных тоней и всего такого прочего. Да, чванливый, несдержанный, себе на уме, но и в бою труса не празднует, и договориться с ним можно – выгоду свою понимает прекрасно. Вот и сейчас – наверняка понял все. Правда, из-за несдержанности своей дел натворить может. Вот, в баньке и поговорить… Гюрята Степаныч девок младых любит – не худо б и позвать, хоть и грех. Грех, да не такой уж и большой – тем более что Собакин-то уж третий год вдовствует. Да с его-то ключницами никакая жена не нужна! Отослав Гинтарса, князь ненадолго задержался на крыльце, невольно любуясь округой: храмами со сверкающими золотом крестами, глубокими рвами, да недавно выстроенными по его прямому приказу пряслами крепостных стен. Расширяя и укрепляя стены Псковской крепости, князь прибавил к защитным укреплениям «западную новинку» – захаб. Захаб (еще именовали – захабень) – двойные ворота, между которыми существует узкий и извилистый путь. Враги, проникнув за первые ворота, не подозревали о наличии вторых и оказывались под обстрелом из бойниц, выдолбленных в высоких и широких – в две косые сажени – стенах. Захаб нынче был главной «военной тайной» псковитян, никому, под угрозой смертной казни, не дозволялось приводить в крепость иностранных гостей – те жили в подворьях, ничуть не уступавших княжьим хоромам. — Княже… – узнав Довмонта, низко поклонился подошедший к ступенькам крыльца человек – судя по виду, купец средней руки, приказчик или даже мастеровой. Синий немецкий кафтан поверх полотняной рубахи, кожаный пояс, однако же без меча, один только нож, кошель да острое железное писало – буквицы на бересте выводить, верней – выцарапывать. Добротные порты, крашенные корою дуба, на ногах – кожаные башмаки-постолы, суконная, на голове – отороченная куницей шапка. Не из простых смердов, нет… Вон и перстни серебряные на пальцах сверкают… — Кто будешь? – Довмонт никогда не чурался общения с так называемыми «простыми» людьми. Лишь бы были не из тех навязчивых и туповатых личностей, про которых пословица гласит: «простота хуже воровства». — Семен я, Реготов, княже. Кузнец. Реготовой деревни, Наровского пригорода староста. — Ясно… Что-то хотел? — Хотел… – кузнец снова снял шапку. – Обществом послан… Людокрады у нас объявились, княже! — Людокрады? – нахмурил брови Довмонт. – Давненько не было! Что ж, давай, поднимайся. Совету все и обскажешь. Так вот, вместе и зашли. Сначала – князь, потом – посланец. |