Книга Голос Кьертании, страница 85 – Яна Летт

Омилия лихорадочно думала. Чем мог Эрик Стром разозлить родителей не меньше забастовки?

Мать, значит, опять действует через голову отца – возможно, поэтому он собирается наконец «принять меры» на её счёт.

— У Эрика Строма проблемы?

— Что, если да? Мне интересно, какой спектакль ты придумаешь на этот раз, чтобы ему помочь.

Она рассмеялась.

— Твоя мать совершила ошибку, Омилия. Я планирую её исправить. Кьертания стоит на препараторах. Забывать об этом было бы неправильно – как и терять их расположение. Эрик Стром, нравится нам это или нет, – он вздохнул, – имеет большое влияние на препараторов. В своё время мы сами взрастили его – теперь пожинаем плоды. Препараторы недовольны. Их можно понять. Если в Вуан-Фо мы преуспеем, надеюсь, нам будет чем их порадовать. В конце концов, они тоже должны быть обязаны нам… Ты можешь идти, Омилия.

Больше не глядя на неё, он снова углубился в чертежи.

* * *

Омилия сама не заметила, как ноги вынесли её к беседке Биркера – в этой части парка, обычно уединённой, сегодня по странному совпадению было немало гуляющих, и, наверное, поэтому она не сразу поняла, где оказалась.

Омилия прикрыла глаза, медленно досчитала до пяти. Всё её детство и юность прошли в этом парке, она знала здесь каждый уголок, с закрытыми глазами по неровностям дорожек или газонов могла понять, в какой именно части Химмельгардта находится.

Нужно успокоиться.

Она добилась того, чего хотела. Отец делится с ней сокровенным. Всё идёт хорошо…

Но слишком изнуряет необходимость продумывать каждый шаг.

Одна клетка сменила другую.

Унельм – вот кого ей нужно увидеть прямо сейчас. Они соблюдали особую осторожность до отъезда, и она так давно не слышала его голоса, не смеялась над его шутками.

Их единственный поцелуй оставался единственным. Прямо сейчас ей ничего не хотелось больше, чем изменить это.

Быть рядом с ним – тем, кому – единственному в целом свете – нет дела до того, кто она. Быть живой.

Она приблизилась к беседке. Слуга Биркера поклонился ей:

— Я сообщу господину, что вы пришли.

Прежде здесь ей не приходилось ждать.

По крайней мере, в беседке ничего не изменилось. Телескоп из кости, отвёрнутый сейчас к стене, стол, заваленный книгами и уставленный чашками с забытым, остывшим чаем.

Биркер, улыбаясь, повернул к ней кресло, навалившись на рычаг здоровой рукой. Он выглядел хорошо – волосы отросли длиннее, чем обычно, и это ему шло. Ни мертвенной бледности, ни дрожащих пальцев.

Когда-то Омилии сообщали каждый раз, когда у Биркера случался приступ, – чтобы в любое время дня и ночи она могла прийти к его постели, подержать за руку, отвлечь от боли.

Потом – через Веделу – она узнала, что Биркер попросил больше не сообщать сестре, когда ему худо. Это неожиданно больно ранило её – и пару недель назад, думая, какую бы душевную рану побезопаснее скормить служителю Маттерсону, она заговорила с ним об этом.

— Он ведь давно взрослый мужчина, госпожа, хотя и молодой, – сказал тот. – Ему может быть тяжело каждый раз тревожить сестру, ещё и младшую. Вы, без сомнений, нужны ему, как никто другой… Но любому из нас порой необходимо справляться с трудностями самостоятельно.

Омилия не ожидала, что от этого разговора ей и в самом деле станет легче.

— Любезная сестрица. Вот и ты.