Книга Голос Кьертании, страница 226 – Яна Летт

— Но ведь наверняка остались следы? Как вы… Ведь было же расследование?

Унельм усмехнулся:

— До переезда в Химмельборг я и слова-то такого не знал, моя госпожа. Ну ладно, знал, конечно, – из книжек и газет. Охранителей у нас на весь Ильмор двое, и они слишком заняты тем, чтобы просиживать вечера в кабаке, а не что-то расследовать… Особенно когда это «детская ерунда». – Это последнее словосочетание далось ему с трудом, и Омилия догадалась, что именно так случившееся охарактеризовали злосчастные охранители. – Мы с Сортой сказали, что Гасси стало плохо ни с того ни с сего. Что он съел незнакомые грибы или ягоды, а мы не заметили. Чушь, конечно, но мы тогда были не в состоянии придумать что-то получше. Наверно, если бы его семья попыталась вызвать людей из центра… Тогда нам с Сортой было не до того, чтобы бояться… А следовало бы. Но они ничего делать не стали. Мы остались… безнаказанными.

Омилия знала: наказание за кражу препаратов было бы суровым. Никто не посмотрел бы на то, что похитители – дети.

Дети, только что потерявшие друга и винившие себя в его гибели.

— Мне…

— Я ведь тоже не хочу, чтобы ты меня пожалела. Хотя ладно, – он улыбнулся ей в волосы, – может быть, чуточку всё же хочу. Я рассказал, потому что его смерть сильно мучила меня. Я так по нему скучал – на самом деле, до сих пор скучаю, хотя прошло много времени. Иногда думаю: каким бы он стал? Он был действительно необыкновенным, правда. Мог принести в мир что-то новое. Но, Мил… я мучил себя этим довольно долго. Плакал каждую ночь, будил маму как маленький. Но… однажды утром я проснулся, а за окном падал снег – огромные пышные хлопья; в столице таких не бывает. Всё стало белым, чистым. Я впервые за долгое время пошёл погулять в лес, туда, где мы играли вместе. И увидел оленя. Дикого – обычно такие так близко к городу не забредают. Он не испугался меня. Просто стоял и смотрел. Долго… А потом вдруг кивнул – как человек. Развернулся и ушёл – не спеша, как будто мы были друзьями. Его следы сразу замело – прямо у меня на глазах. Я не слишком суеверен, Мил, но тогда мне показалось: это знак. Ладно, кому бы не показалось на моём месте? Там, в лесу, я принял решение, что больше не буду терзаться. Не буду жить прошлым. Не дам ему испортить мне жизнь – и неважно, мог я спасти его или нет. Ты понимаешь, почему я это рассказываю?

Он заговорил медленно, будто учитель, желавший, чтобы она затвердила урок.

— Ты ни в чём не виновата перед этой… Раденой и её семейкой. И перед своей матерью тоже. Ты была ребёнком. Но даже если бы была виновата – это всё случилось давным-давно. Теперь ты взрослая и можешь жить так, как тебе хочется. Что бы ни казалось маленькой Мил… Сейчас твоя жизнь принадлежит тебе. Ты можешь принимать новые решения… совершать новые ошибки.

Его пальцы ласково скользнули вниз по её боку, и Омилия вздрогнула.

— Прости, – пробормотал Унельм, отодвигаясь. – Это было неуместно – мы же тут друг другу душу изливаем.

— Совершенно неуместно, – шепнула она, и они поцеловались – долго, нежно. Омилия почувствовала, как тело снова будто сводит судорогой желания, но ей всё ещё было немного больно от того, первого раза – и она отстранилась.

— На самом деле, я всегда хотела… совершить свои ошибки. Дома у меня есть тайник – о нём не знает никто, кроме Веделы. Я потихоньку… воровала украшения, – призналась она, и глаза Ульма блеснули весёлым удивлением.