Книга Голос Кьертании, страница 167 – Яна Летт

Если бы он, подобно госпоже Ассели, умел без труда переноситься с места на место, он бы уж точно не плакал.

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Поезд миновал последний участок Стужи, и я коснулась тёмного пятна на обшивке вагона. Медленно, беззвучно, будто губы для поцелуя, разомкнулись створки окна, и я увидела, что подъезжаю к Ильмору.

Снег – белый, синий, серый, искрящийся в лучах солнца – слепил глаза. Я успела отвыкнуть от того, что где-то вне Стужи бывает столько снега разом. Как легко это оказалось!

Вдалеке – ряды теплиц, в которых годами трудились мои дедушки и бабушки, тётки и мама. За ними – оленьи выгоны. Дальше – лес. При одной мысли о лесе закружилась голова.

Сероватые кружева мха, чёрная вода незамерзающей реки, жёсткая осока, стеклянная от изморози, алые всполохи кислицы в темноте мха, скрючившиеся, будто от вечного холода, деревья. Первые друзья моего детства – темнота и тишина, приглядывавшие за мной из-за деревьев, будто за собственным чадом. Гасси и Улли появились позже… Это я привела их сюда, в этот лес, показала самые укромные уголки, раскрыла хранимые мраком тайны.

Лес, который был немым свидетелем всех наших игр и разговоров, слышал дружный хохот, возбуждённый шёпот, споры – и отчаянный крик, который положил конец нашему детству.

«Всё будет не зря, Гасси. Мы найдём ответы, и ты будешь частью этого».

В глубине души я давно смирилась с тем, что, даже если Стужа навеки оставит континент, с гибелью Гасси это меня не примирит.

Но, может, мир можно обрести иначе.

Мне захотелось коснуться живота, тайны, которую я носила в себе, – но я сдержалась. Напротив сидела госпожа Анна, особенно великолепная в длинных, отороченных мехом перчатках, мантии с капюшоном из шкуры с головы бьерана, алом шарфе, повязанном поверх толстых, с руку, кос. Она наблюдала за мной всю дорогу, и в каждой, даже самой невинной реплике мне виделся подвох. Отчасти обилие прослушек из трепещущих хаарьих ушей, закреплённых в углах вагонов, оказалось облегчением – по крайней мере, Анна не могла обсуждать со мной ни Эрика, ни серебро Стужи, которое может стать золотом… Я была слишком напряжена, чтобы выбирать слова и задумываться над тем, что ей уже известно, а что стоит оставить при себе.

— Каково это – вернуться домой, Сорта? Должно быть, ты взволнована. – Анна щёлкнула замком сумки. – Яблочко?

— Нет, спасибо. Я сыта.

— Ещё бы. Наш Эрик очень заботится о тебе… Всем бы охотникам такого ястреба, не правда ли?

Я не ответила – потому что за окном появились наконец очертания сторожки и смутные силуэты встречающих.

Анна умолкла, то ли почувствовав моё настроение, то ли потеряв интерес.

Теперь я узнавала лица – работников складов, явившихся разгружать вагоны, их жён, пришедших помочь и поглазеть. Выходя из вагона, я вдруг увидела себя их глазами. Простое пальто разом стало дорогим столичным нарядом, шрамы и чернота вокруг пожелтевшего глаза – пугающей маской.

Конечно, они узнали меня. Одни бормотали сдержанные приветствия, стараясь не коснуться меня ненароком; другие молчали.

Старый перрон ничуть не изменился, разве что был грубо подлатан в паре мест, которые совсем разваливались. Я стояла там же, где мать и сёстры когда-то провожали меня в путь, и ничего не чувствовала.