Книга Голос Кьертании, страница 105 – Яна Летт

— Да пройди же хоть немного, парень, – взмолилась Виде, и он со вздохом уступил.

— Дальше не пойду, так и знай. Там ничего уже не видно!

— Можно подумать, ты один хочешь смотреть, – проворчала Виде, но ворчала она добродушно.

Именно Виде учила его дворцовому этикету перед отъездом, и Унельм успел прийтись ей по душе. Ему она тоже понравилась – степенная, мягкая, шумящая лишь для виду, кроме того, уроженка окраины, как и он сам.

— Смотри туда, – сказала она, показывая пальцем. – Видишь этих, с флажками?

Одетые в форму служителей порта, гордые, сосредоточенные мужчины с алыми и белыми флагами действительно уже занимали свои места вдоль взлётной полосы. Унельм знал, что прямо сейчас в капитанской рубке провели последние проверки паритеры – убедились в том, что дравта довольно и что он легко ходит по жилам машины, что глаза парителя смотрят прямо и зорко, а крылья и ноги крепки и готовы к движению. Прямо сейчас механикёры запускают сердце вала – огромный двигатель, который разгонит дравт по жилам, заставит каждый уголок парителя ожить.

Унельм и сам задрожал, словно это его горячее, нетерпеливое сердце должно вот-вот дать ход огромной машине.

Всё смешалось у него перед глазами, будто в калейдоскопе, – зелень глаз Омилии под синим газовым шарфом, позолота решёток, пестрота толпы, волнующейся у ног. Теперь он не помнил, что где-то там, внизу, неотрывно глядя вверх, стоят его отец и мать.

Унельм почувствовал ветер на лице, дрожь, прошедшую по палубе, слабый отголосок, постепенно переходящий в могучую вибрацию, охватившую паритель целиком, и больше ни о чём уже не мог думать – только о ветре, и о свободе, и о том, что мечта его сбывается, теперь, сейчас, и о зелёных, зелёных глазах так близко, совсем близко, а потом…

Кто-то рядом с ним вскрикнул, когда, оттолкнувшись мощными лапами, паритель побежал – человечки с флагами, казавшиеся теперь крохотными, разбегались в разные стороны, размахивали белым и алым, направляя его. Где-то за пределами видимости ударил музыкой оркестр – на этот раз весёлой, бравурной. В толпе щёлкали вспышками фототиписты, летели вверх разноцветные ленты серпантина и цветы… Всё это мелькнуло и пропало, слилось в одну пёструю полосу.

Унельм был уверен, что на разбеге трясти будет страшно, но паритель бежал плавно – только доносилось снизу размеренное «тум, тум, тум» от ударов огромных лап по полосе.

Так быстро – быстрее, чем автомеханика или поезд, быстрее всего на свете! Виде испуганно отпрянула от решёток, а вот Унельм навалился на них, прильнул всем телом, жадно глядя вперёд, глотая холодный ветер.

Ещё, ещё – вперёд, туда, где прямо под ними разворачивалась готовая принять их пропасть. На миг мелькнула мысль: вот сейчас что-то пойдёт не так, сейчас окажется, что крылья парителя взбунтовались, не желают лететь, и они камнем ухнут вниз, на изумлённый город… Ульм зажмурился, когда лапы парителя выбросило вперёд – в пустоту… И словно крюком дёрнуло под живот, разом показавшийся пустым и лёгким.

«Ту-у-у-ум».

Глухо, неспешно – это паритель поджал лапы к брюху.

Широкие крылья плавно, величественно несли паритель вперёд и вверх. Их тень накрывала палубу.

Внизу, под ними, лежал город, который Унельм привык уже считать своим.

Парящий порт казался теперь неровным многоугольником, резко очерченным на фоне прильнувших к нему скоплений домов – тёмных, светлых. Вот белое пятно, кое-где разбавленное зеленью – там, где змеятся между домами и храмами скверы или прячутся парки, – Храмовый квартал. Вот тёмно-зелёный сектор, расчерченный на квадраты побольше и поменьше, – Зверосад. Унельм от всего сердца пожалел, что не додумался захватить бинокль. Как удивительно было бы сейчас различить там, внизу, линорского быка или кагадских коней, к которым он приходил столько раз – и буравил их взглядом, будто надеясь, что, если проявить немного настойчивости, они разговорятся и поведают ему о дальних странах, откуда их привезли в холодную, лежащую в объятиях Стужи Кьертанию… Он помахал им рукой, и пусть они никогда не узнают об этом.