Книга Под драконьей луной, страница 39 – Робин Слоун

— Доброе утро, Питер, – сказала Кейт.

В жизни они знакомы не были – Кейт Белкалис родилась через сто лет после смерти Питера. Здесь их воспоминания сдружились.

На протяжении нескольких столетий я вел хронику четырех объектов-долгожителей (не считая Ариэля де ла Соважа, пока что не считая), и все они обитают в Айгенграу.

Вот они:

• Питер Лиденхолл, математик, усовершенствовавший модели мира, благодаря которым стала возможна экономика антов;

• Траваньян, последнее светило юриспруденции, чьими трудами был написан закон, упразднивший законы и открывший путь к système sensible^[1], что положило конец самой профессии юриста;

• Кейт Белкалис, глава кооперации, финансировавшей драконов;

• Альтисса Пракса, которая с ними сражалась.

В Айгенграу у каждого свои апартаменты, сообразные вкусу и воспоминаниям. У Питера дом просторный и роскошный, с высокими окнами, выходящими на канал. Траваньян обитает в симулякре каюты ультрапервого класса на суперэкспрессе «Фрейм Сесилия» – память жизни, проведенной в вечных разъездах. У Кейт аккуратное гнездышко и список дел всегда под рукой. Ей незачем больше составлять списки дел, но для чего отказываться от привычки? Больше всего Кейт любила списки.

Айгенграу включает все мои объекты, но он не для них, а для меня. Я создал его из любимых воспоминаний о городской жизни антов. Это не целый город, просто два ряда магазинов, смотрящие друг на друга через канал. Канал по обеим сторонам обсажен вишневыми деревьями, и они всегда в цвету.

Айгенграусцы, которые толпятся в магазинах и гуляют по берегам канала, – воспоминания о тех, кого знали мои объекты, размытые временем до общих впечатлений. Лучший друг Питера – теплое пятнышко товарищества, злейший враг Кейт – завиток фанфаронства. Глянешь на них в упор – обратятся в дымку.

Призраки моих объектов – другие. Они могут болтать со мной и друг с другом. Могут проявлять все замечательные качества, какими обладали при жизни, и раздражающие тоже. Одного они не могут – удивить меня.

После Альтиссиной смерти, запертый в могиле наедине с собой, я укрылся в Айгенграу. Однако это дорого обходилось в калориях, более того, одинаковость и повторы, прежде умиротворявшие, сделались нелепыми и даже стали меня бесить. Айгенграу лишь подчеркивал тот факт, что ничего нового не происходит и не может произойти. Я свернул мой идеальный квартал и отложил его в сторону.

Теперь я туда вернулся. Проснувшись в своей квартире над кафе, я ощутил полнейшую растерянность. Что происходит, было совершенно непонятно. Привычка заставила меня встать с постели. Я умылся холодной водой, глянул в зеркало – здесь, в Айгенграу у меня есть собственное тело – и оделся для работы.

В следующие дни я перебирал подробности Ариэлева бегства из Соважа и моей авантюрной попытки его спасти. Гадал: неужели то, что со мной происходит, и есть смерть – такая, какой она будет для меня? Удивительно, с каким бесстрастием я об этом размышлял. Помогало, что эспрессо-машина так дивно хороша.

Дни текли легко, каждый час был по-своему золотым. В полдень шел грибной дождик, капли сверкали в лучах солнца, которое тучи никогда не закрывали полностью. Над Айгенграу висела память о небе до драконов – бездонно-синем.

Я готовил Кейт капучино, когда она спросила: