Книга Их беда. Друзья моего отца, страница 98 – Элис Екс

Никуда не ходила. Даже в магазин — отец привозил продукты сам. Я не просила. Не жаловалась. Просто кивала и шла на кухню готовить ужин. Резала овощи чётко, как на конвейере. Мясо жарила до золотистой корочки. Накрывала на стол. Отец садился напротив, мы ели почти в полной тишине. Иногда он бурчал «вкусно», я отвечала «спасибо» и продолжала жевать, хотя вкус давно потерялся.

Я стала идеальной дочерью.

Убирала квартиру до блеска. Стирала. Гладила его рубашки. Даже цветы на подоконнике поливала вовремя. Он смотрел на меня иногда — долго, тяжело, будто хотел что-то сказать, но в итоге просто отводил взгляд и уходил в кабинет. Мы почти не разговаривали. Он — потому что не знал, с чего начать. Я — потому что боялась, что если начну, то уже не остановлюсь.

А внутри я всё время думала о них.

О Льве. О том, как он молча притягивал меня к себе за талию и прижимался лбом к моему лбу, будто мог забрать всю боль. О Горьком — о его тёплых ладонях на моей спине, о том, как он шептал мне на ухо «ты наша, поняла?» и от этих слов я впервые в жизни чувствовала себя дома.

Они были везде. В каждом вдохе. В каждом молчаливом вечере. В каждом взгляде в окно, где когда-то мелькали их фары.

Днём я держалась. Улыбалась отцу уголком губ, когда он возвращался. Говорила «спокойной ночи» и уходила в свою комнату. Закрывала дверь.

А ночью…

Ночью я падала на кровать лицом в подушку и рыдала. Беззвучно. До судорог в груди. До мокрой наволочки. До того, что горло саднило, а глаза опухали так, что утром приходилось долго умываться холодной водой, чтобы отец ничего не заметил. Я кусала подушку, чтобы не завыть в голос. Сжимала кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Шептала их имена в темноту, как молитву:

— Лев… Горький… где вы…

Но они не приходили. И я знала — не придут. Я сделала всё, чтобы они исчезли из моей жизни. Я… я просто стала тенью. Тихой. Покорной. Идеальной.

Я не жаловалась. Никогда. Даже когда внутри всё выгорало дотла.

Просто вставала утром. Делала кофе. Садилась за уроки.

И снова превращалась в робота.

Потому что если я позволю себе почувствовать хоть что-то — я сломаюсь окончательно.

— Видел сегодня Ларису, — отец поставил тяжёлый пакет с продуктами на стол и слегка помялся, будто сам не знал, стоит ли продолжать. Голос у него был непривычно мягкий, почти виноватый. — Спрашивала, как ты. Звала на кофе. Говорит, ты не отвечаешь на сообщения.

Я даже не подняла глаз. Просто протянула руку и забрала пакет.

— У меня скоро экзамены, — ответила ровно, без единой интонации. Голос звучал, как у робота. Я сама его почти не узнавала.

Лариса… Моя подруга, с которой мы когда-то до утра тусовались на дискотеках, хохотали в клубах и делили один коктейль на двоих. Сейчас я не хотела видеть никого. Ни её, ни кого-то ещё. Только их. Льва и Гордого. Их голоса. Их руки. Их тепло. Но я молчала. Просто начала разбирать продукты — молоко в холодильник, овощи в ящик. Всё чётко, механически, как на автомате.

— Суп тебе нагреть? — спросила я, уже поворачиваясь к плите.

— Да, — бросил он быстро. Слишком быстро. Подошёл к раковине, открыл воду, начал мыть руки. Я услышала, как он достаёт хлеб из пакета, шуршит упаковкой. Обычный вечер. Всё как всегда.

Я поставила тарелку перед ним. Ложка. Тарелка для хлеба.Соль. Сервировка идеальная. Сегодня было особенно паршиво. Ровно сто дней. Сто дней, как я поклялась себе не ныть, не вспоминать, просто жить дальше. Сто дней, как я стала этой идеальной, тихой, послушной дочерью.