Книга Подонки «Найди и возьми», страница 39 – Кейт Блейз

Хантер смотрел на неё и видел то, что знал всегда: она старалась. Старалась выглядеть приличной матерью, заботливой, внимательной. Но они оба знали правду. Ей было плевать. Плевать на него, на его жизнь, на то, что у него внутри. Главное — фасад. Главное — чтобы вечер прошёл идеально, чтобы никто не посмотрел косо, чтобы деньги мужа продолжали течь в её бездонные карманы.

И вдруг его осенило.

Идея. Безумная, дикая, но оттого ещё более сладкая.

Он медленно повернулся к матери. Натянул на лицо вежливую улыбку — ту самую, которую надевал, когда нужно было что-то получить.

— Я могу взять с собой очень милую девушку, мамочка.

Мать приподняла бровь. Удивилась — хоть и старалась не показывать.

— Если она из приличной семьи и её семья достойна нашего внимания... — Она сделала паузу, — то да.

Хантер улыбнулся шире. Внутри мелькнула мысль: «Приличная семья» для неё — это деньги, связи, фамилия. Лив была из другого мира. Из мира, где люди работают, любят, ненавидят по-настоящему. Мать была фальшивой во всём — от улыбки до духов. Лив была настоящей даже в своей ненависти.

— О, мамочка. Вы с папочкой будете так довольны ею.

Мать безразлично кивнула — она уже не слушала. Мыслями была где-то далеко, в списках гостей и цветочных композициях. Развернулась и ушла, оставив после себя только запах дорогих духов и пустоту.

Хантер стоял в холле и смотрел ей вслед. Стоял долго — минуту, две? Время здесь текло иначе. В груди не было боли. Только пустота, которую он научился не замечать. Он выдохнул — только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание.

Потом поднялся на второй этаж, в своё крыло.

Комната встретила его привычной тишиной.

Здесь было всё, чем он когда-то жил. И всё, что ему когда-то запрещали.

Стильный интерьер — чёрный бархат, хромированные детали, огромная кровать, застеленная идеально гладким покрывалом. Дизайнерская лампа на прикроватном столике. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии на стенах. Даже книг не было — только несколько томов в идеальных корешках, которые он никогда не открывал. Место для жизни, в котором никто не жил.

На стене висела гитара.

Чёрная, блестящая, с поцарапанным грифом — единственная царапина во всей комнате. Единственная вещь, которая имела значение. Иногда, когда никто не видел, он подходил и проводил пальцами по струнам — просто чтобы услышать звук, чтобы вспомнить, что он ещё способен чувствовать.

Она смотрела на него с немым укором, будто спрашивала: «Помнишь?»

Он помнил.

В десять лет он загорелся этой идеей. Спрятался в своей комнате, тайком смотрел видео на YouTube, учился ставить аккорды. Пальцы болели, саднили, но он был счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему счастлив. Музыка была его, только его. Она не требовала быть идеальным, не оценивала, не унижала.

А потом отец узнал.

Дверь распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, держа в руках распечатку — историю браузера, которую велел проверить секретарю. Хантер помнил этот взгляд. Холодный, презрительный.

— Рейны не играют в эти дешёвые игры, — сказал он тогда, забирая гитару. — Ты будешь заниматься фехтованием и фортепиано. Это достойно твоего имени.

Мать стояла в коридоре и молчала. Она всегда молчала.

Гитару вернули через год — когда поняли, что битву проиграли, но войну выиграли. Хантер больше не прикасался к ней. Она висела на стене, как напоминание. Как память о том, кем он мог бы стать, если бы не был Рейном.