Книга Наши лучшие дни, страница 249 – Клэр Ломбардо

— Плохо. Реально жуть.

Джона потупился, плечи ссутулил, руки втянул в рукава, и снова Грейс поймала себя на мысли, что имеет дело с маленьким мальчиком.

«Реально жуть» – это как? Лицо посиневшее, кровь хлещет? Вскрикнул папа или нет – и если вскрикнул, что это был за звук? Нет, невозможно. Чтобы папа, который с нею, с новорожденной Грейс, сидел подле измученной мамы; чтобы папа, который всегда мчался по первому зову, – чтобы он… Грейс закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов.

— Почему моим плевать, что я здесь одна торчу? Хоть бы кто-нибудь позвонил, поинтересовался: как я, что со мной? Почему вместо Венди или Вайолет ты сюда примчался? Только не обижайся – ты славный, но ты же несовершеннолетний! Они там что, не понимают – я папу больше всех на свете люблю, я к нему хочу!

— Мне очень жаль, – выдавил Джона.

— На самом деле я тебе рада, – сказала Грейс, чуть успокоившись. – Приятно, когда кто-то, кроме тебя самой, похож на твоих родных. Я тут совсем закисла в одиночестве.

— Считаешь, я лицом в вашу породу?

Грейс склонила голову набок – хотела чуть-чуть, но голова, тяжеленная от спиртного, практически легла ей на плечо.

— Ага. В смысле, ты не такой, как Уотт с Эли. На этих посмотришь – сразу видно, что Соренсоны. Но и в тебе есть что-то неоспоримо наше.

Прежде чем задать следующий вопрос, Джона долго сверлил взглядом столешницу:

— Тебе что-нибудь известно про моего отца?

И Грейс будто впервые поняла, насколько по-разному у них с Джоной работает восприятие. Одно дело – не знать, что сталось с твоим отцом, другое – вовсе не знать своего отца. Теперь вот Джона у нее спрашивает – нашел у кого, притом в такой период! Он действительно еще сосунок, а вот ей крупно повезло – в глобальном смысле.

— Был у Вайолет парень, – заговорила Грейс, и Джона невольно выпрямился, весь напрягся. – Не помню, как его звали. Одно время он казался мне милым, а потом вышло – урод моральный, да и только.

Джона сник. Какая же Грейс бестактная! Хоть бы учитывала, с кем говорит! Спроси ее кто-нибудь о Дэвиде – она бы несколько часов кряду рта не закрывала, не упустила бы ни единой папиной привычки, ни единой присказки, перечислила бы все его занятия, припомнила бы каждую шутку, каждое проявление заботливости. Как папа укладывал ее, маленькую, в постельку, подтыкал одеяльце; как он помогал ей, первокурснице, с обустройством – тащил дешевую икейскую кровать, приговаривал: «У меня этот пункт в отцовском контракте прописан».

— Ты, Джона, особо на мои данные не полагайся. Я была тогда во втором классе – что я могу помнить? И вообще, если у человека отец никчемный, это еще не значит, что сам человек…

— Плюс ты уж точно не спец по никчемным отцам.

— Ты прав.

Джона покосился на пустой бокал Грейс, перевел глаза на ее лицо:

— Слушай, ты ж вроде на юрфаке учишься?

Грейс промолчала.

— Если так, почему ты тогда живешь… ну… типа… в сарае?

Снова навернулись слезы, на сей раз – от стыда.

— Ты не обижайся, Грейс. Просто это как-то странно. Не мне судить, но…

— На самом деле нет никакого юрфака.

Сколько раз Грейс могла – и должна была – признаться! Теперь, огорошив Джону – единственного в семье, кто еще моложе и еще беспомощнее, чем она, – Грейс подсознательно оценила комизм ситуации. Сделала глубокий вдох и раскололась – жалкая, на грани срыва от тревоги, впервые за много месяцев в компании носителя тех же генов, что и у нее, – выпалила скороговоркой: