Книга Наши лучшие дни, страница 247 – Клэр Ломбардо

— Ты, наверно, голодный, Джона?

Задала вопрос – и тотчас сообразила: в доме из съестного только лавашные чипсы, и те прогоркли. Украдкой, через личный кабинет в смартфоне, проверила баланс своей банковской карты. Деньги предназначались на покупку продуктов в следующие две недели, но сама мысль о поездке в супермаркет автобусом нагоняла смертную тоску.

В итоге они с Джоной отправились в бар «Возвращайся». Бармен-ирландец улыбнулся лично Грейс, помахал рукой. Грейс покраснела.

— Кто это? – заинтересовался Джона.

Грейс почувствовала, как щеки делаются свекольного оттенка. Быть на дружеской ноге с обслуживающим персоналом подобных заведений – определенно не в плюс многообещающей личности.

— Никто, – ответила она.

— Хочешь – за барной стойкой устроимся.

Грейс прищурилась:

— Тебе всего пятнадцать лет – или я ошибаюсь?

Роль старшей сестры, этакой опекунши, отлично удавалась Грейс – было кому подражать.

— Шестнадцать, – поправил Джона. Улыбку при этом подавил – так Грейс показалось.

Грейс взглянула на него критически. Что правда, то правда – выглядит он посолиднее обычного старшеклассника. Ну а эти его огромные, как коробки, кеды; эта россыпь прыщиков на лбу – они же с головой выдают!

— Сядем в отдельной кабинке, – решила Грейс. – Нам есть о чем поговорить.

Джона не возражал, и они заняли кабинку, за высокие стенки которой обычный барный гул не проникал.

— Значит, ты был с моим отцом – ну, когда это случилось?

Джона заерзал и ответил не прежде, чем разорвал упаковку соломинки для коктейля:

— Типа, да.

— Венди сказала, ты вызвал скорую. Спасибо тебе.

— Спасибо? За что? Господи, на моем месте любой нормальный человек так бы поступил.

Грейс даже отпрянула:

— Я же только…

— Извини. Вызвал и вызвал. Никакого тут нет геройства.

— Можешь рассказать, как папа… как он… в общем, что конкретно случилось?

— Ну, он… он, типа, стал странно себя вести. Потом – бац. Упал. С дерева. Вот только что был – и шмяк об землю.

Грейс передернуло. Не могла она такого вообразить: чтобы ее рослый, поджарый отец упал, словно тряпичная кукла. Это было за гранью понимания.

— Прости, – смутился Джона. – Я сказал – шмяк, но это не типа – плюх, а типа…

— Сделай одолжение, выбирай другие слова.

— А тебе твои больше ничего не сообщали?

Ничего-то он толком не знал. Еще в квартире Грейс сказала: состояние папы стабильное. Да, он в искусственной коме, но главное – ухудшений нет. У Джоны лицо посветлело и целый миг казалось совсем детским.

— Я звонила сестрам, Джона. Ни одна не берет трубку. В моей ситуации остается только предполагать, что отсутствие новостей уже само по себе хорошая новость.

Принесли заказ. Джона впился зубами в гамбургер, будто с марта голодал. Грейс ела без аппетита, задавалась вопросом: она привела Джону именно сюда, потому что здесь дешево, или в тайной надежде, что Бен нарисуется? На мысль о Бене живот отозвался спазмой. Вторая спазма стала реакцией на сам факт нахождения Грейс в баре всего через двое суток после того, как ее отца настиг сердечный приступ. Она потянулась к водке с содовой (заказанной на двоих – с подтекстом: «Видишь, какая я клевая! Угощайся»), подвинула стаканы на середину стола.

— Мой отец в больнице, вся семья с ним, а я притащилась в тот самый бар, где с парнем порвала, и собираюсь надраться сама и споить несовершеннолетнего. – Грейс закрыла глаза, прижалась лбом к столешнице, к незакругленному ее краю.