Книга Шата, страница 3 – Ри Гува

— Если ты знаешь, кто я, просто скажи, – серьезно попросила я, глядя на мужчину.

Он поджал губы и покачал головой.

— Если думаешь, что я тут же убью, если ответ мне не понравится, то обещаю, что не трону тебя, – снова попыталась добиться ответа я.

— Не в этом дело, – уже стоя на пороге, произнес Вейж. – На твоем месте я бы не хотел знать.

Дверь закрылась.

Мурашки по спине побежали от сквозняка или от услышанного?

Вся оставшаяся мазь ушла на ногу – раны на ней отличались от других. Либо я дралась с несколькими противниками, либо с одним, но он орудовал разными клинками.

Хорошо бы вспомнить, кто меня так отделал. И хорошо бы вспомнить, что меня вырубило… Ни одна из таких травм не могла вызвать долгий обморок, а Вейж сказал, что, судя по покрывшему меня снегу, я долго пролежала в лесу. И еще немалое время я приходила в себя, пока он тащил меня в дом.

Дверь распахнулась. Грозным шагом вошла Ясналия, кинула мне в ноги стопку чистой одежды и с такой же грацией удалилась.

— Спасибо, – тихо сказала я в пустоту и натянула льняные штаны и свежую рубаху, пахнущую мыльнянкой.

Мазь уже начала действовать – вместо боли я чувствовала лишь морозное покалывание. А в голове до сих пор стоял туман, будто я в любой момент могла снова провалиться в беспамятство. Чем же меня огрели? И куда, если на голове не было никакой значительной раны? Лишь разрыв над бровью и порез на щеке.

Я уже знала, что быстро восстановлюсь. И теперь настала пора разобраться, откуда мне было это известно.

Подняв грязную одежду и доспехи с засохшей кровью, я почистила их и принялась осматривать. Вейж был прав: ни одного отличительного знака, никакой метки и никаких цветов, кроме черного и коричневого. Обычно военное обмундирование включает хоть какие-то цвета своего хозяина. Хоть один. Но мой металл был гладким и серым, а кожа – просто черной.

Лишь портупея – на вид старая, но все еще прочная – сделана из коричневой кожи. И довольно гладкая, как и защитный корсет. Хотя… нет, не вся. Я поднесла ремешки ближе к свету. Да, на скрещении ремешков оказалась крошечная гравировка. Три языка пламени, образующие трезубец, и полумесяц прямо под ним.

Ясналия не могла разглядеть этот символ, пока портупея была на мне. И Вейж вряд ли мог. Гравировка слишком незаметная со стороны, маленькая. Значит, они поняли, кто я, по другим признакам.

Вода в тазу стала слишком грязной, чтобы показать мое отражение. И на ощупь мое лицо было вполне обычным.

Дверь открылась. Вейж вошел с миской, от которой веяло горохом. В животе тут же заурчало. И хоть на вкус похлебка была отвратительной, я опустошила миску раньше, чем капля воска скатилась со свечи.

Больше со мной никто не разговаривал. Я тоже не знала, что спросить – мысли в голове до сих пор путались.

Вейж постелил на пол полотно, набитое соломой, и дал тонкое шерстяное одеяло.

— Это все, что есть, – будто виновато сказал он, затушил две из трех свечей и ушел.

Я не особо запомнила, как их дом выглядел снаружи, но, похоже, тут всего две комнаты. Эта – со скамьей, тележкой, разными рабочими инструментами и мной. И другая, в которой краем глаза я увидела печь, деревянный люк, ведущий в погреб, маленький стол, скромную кровать и двух до смерти напуганных детишек, которых Ясналия спрятала в подпол. От меня.