Книга Статья о любви, страница 32 – Елена Анохина

— Ставьте торт на кухню, — сказала она, направляясь к электрическому чайнику. — Будете чай?

— Да… нет… то есть, да, — растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.

Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.

— Елена Сергеевна, — начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. — Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.

— Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?

Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:

— Я вас любил… любовь еще, быть может…

Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл — что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.

— Я вас любил… — он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, — а вы… не очень…

Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.

Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.

И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.

Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза немного сощурились. Она смотрела на него, и в ее взгляде было не презрение, а какое-то странное, почти нежное недоумение.

— Боже мой, — выдохнула она, все еще улыбаясь. — «Я вас любил, а вы не очень»? Это новый перевод Пушкина? Или ваша собственная редакция? Должна сказать, куда более честная, чем оригинал.

Она рассмеялась. Негромко, но именно рассмеялась.

— Вы знаете, Альберт, это, наверное, самое искреннее признание, которое я когда-либо слышала. Без прикрас, без ложной романтики. Прямо в лоб. «Я вас любил, а вы не очень». Это гениально. Это надо высекать на граните.

Он стоял, красный как рак, не зная, радоваться ему тому, что она наконец-то улыбнулась ему по-настоящему, или провалиться сквозь землю от стыда.

— Я перепутал, — пробормотал он. — Там не так.

— Да нет, так гораздо лучше, — она подошла к столу и открыла коробку с тортом. — Ну что ж, раз уж вы так страдаете от моей «неоченьности», придется заесть это горе австрийским шоколадом. Садитесь, будьте как дома. Только, ради бога, больше без поэзии. А то я сейчас тоже что-нибудь сочиню в том же духе. Например, «Я вас любила, как несварение желудка — долго и мучительно».

Она сказала это беззлобно, даже по-доброму. Она разрезала торт, налила чай в две простые глиняные кружки и села напротив него.

Алик сидел, ошеломленный. Его чудовищный, позорный провал обернулся… чем-то иным. Не победой, нет. Но каким-то шагом вперед. Сквозь его толстую шкуру наконец-то пробилось что-то настоящее. И она это увидела. И оценила.

Он взял вилку и молча принялся за торт. Он был чертовски вкусным. И этот момент — нелепый, неловкий, смешной — был самым настоящим за все время их странного знакомства. И он понял, пусть и на мгновение, что быть собой, даже таким дураком, — это единственная стратегия, которая с ней работала.