Книга Гончар из Заречья, страница 35 – Анна Рогачева

Камень, брошенный неумелой детской рукой, жалобно шлёпнулся и утонул. Ярик смущённо хмыкнул.

— Ну, не всегда получается. Так бывает.

И тут Аленка, не говоря ни слова, наклонилась. Её тоненькие пальчики выбрали из галечника другой камушек. Она взяла его определённым образом, чуть присела и резко, щелчком кисти отправила в воду. Камень прыгнул раз, два, три, четыре раза, оставляя на поверхности расходящиеся круги, прежде чем исчезнуть.

Ярик аж подпрыгнул от восторга.

— Ух ты! Как ты так? Научи!

Аленка снова посмотрела на него.

— Нужно смотреть на воду, а не на камень, - тихо произнесла она.

Петька наблюдал за этой сценой, не двигаясь. Потом его взгляд встретился с моим. И в его глазах я увидела благодарность.

— Ну что, Зоя, - сказал он, поднимаясь. Место запомнила?

— Запомнила, улыбнулась я. Спасибо тебе, Петр.

Он махнул рукой, отмахиваясь от благодарности.

— Завтра к полудню привезем глину к твоей мастерской. Я с мужиками договорюсь.

Он позвал Аленку. Девочка, после секундного колебания, бросила взгляд на Ярика, который с упоением швырял в воду новые камни, и медленно подошла к дяде.

— Пока, - сказал Ярик ей вслед.

Аленка остановилась.

— Пока, сказала она, и улыбнулась.

Мы с Яриком еще немного постояли у брода. Воздух был напоен запахом влажного песка и этой чудесной, холодной глины.

Я взяла Ярика за руку, и мы медленно пошли домой, тихо напевая песенки.

Я месила тесто в глиняной деже, и глухой шлепок влажной массы о дно был единственным звуком в избе, кроме треска поленьев в печи. За окном стоял предрассветный туман.

Мир за стенами дома был для меня книгой на неизвестном языке. Я листала её вслепую, натыкаясь на понятные картинки: язык, названия и назначение повседневных вещей были мне понятны и знакомы. Но все остальное оставалось для меня тайной. - Какие здесь законы? - Какая история? Спросить было некого. Такие вопросы, как какой сейчас год, в какой стране мы живем, кто сейчас у власти, умею ли я читать и писать прозвучали бы здесь так же дико, как рев мотора в тишине XVII века. Я была Лелькой, и я должна была это знать. Моё незнание было похоже на дыру на потрёпанном платье, которую приходилось прикрывать каждым движением.

Но самый тёмный провал зиял не в знаниях о мире, а внутри маленького мальчика, который сейчас спал за перегородкой. От прошлого Лельки, от её жизни, в нём остались лишь обрывки, яркие, как витражные стекла, но не складывающиеся в общую картину. Бабушкины руки, пахнущие яблоками. Бабушкин сад. Но не было истории «а потом». Что случилось «потом»? Куда делся отец? Как они, мама с сыном, дошли до той черты, где голод чуть их не убил? Эти вопросы висели в тишине избы. И я не могла их задать. Он не помнил. Или не хотел помнить. Его память выдавала информацию кусочками, словно защищаясь - вот тебе солнечный зайчик из прошлого, лови, радуйся, но не лезь вглубь, там тьма.

На столе, под моими пальцами, тесто обретало форму - гладкий, упругий шар. В замешивании теста логика была простая. А вот логика жизни Лельки была сломана. И я боялась, что если попытаться склеить осколки, можно поранить того, кто их хранит.

Из-за перегородки послышалось сонное шуршание, потом топот босых ног. Ярик вынырнул из-за перегородки, взъерошенный, с тёплым ото сна личиком.