Книга Сезон штормов, страница 101 – Теа (Тея) Гуанзон

— Нет! – выпалил Аларик, забыв о всяком достоинстве.

Он же умрет от тоски, если не сможет смотреть и дальше. Поймав запястья Таласин, осторожно развел ее руки. И даже в грозовой мгле разглядел, что темные соски затвердели – может, от холода, а может, от желания, чтобы к ним прикоснулись.

Решив учесть все возможные варианты, он подышал на ладони, потер их друг о друга, разогревая, и Таласин охнула, когда руки легли на ее грудь. Дрожь пробежала по телу. Казалось, она никак не может решить, отпрянуть или податься навстречу. К счастью, Таласин остановила выбор на последнем, и сперва он старался быть нежным, но это оказалось так…

…восхитительно. Податливость ее кожи, гладкость округлостей… Коротко вскрикнув, Таласин упала на него, ухватившись за плечи. При этом самая прекрасная грудь в мире оказалась у самого его рта, и в голову Аларика вдруг пришла величайшая в жизни идея.

Он наклонился и поймал губами правый сосок. Ох, как она подпрыгнула, как впилась пальцами в шею! И как же это было великолепно – при помощи рта извлекать из его маленькой пылкой женушки такие стоны. Рука сама скользнула к позабытой левой груди. Перекатывая между пальцами тугую бусину соска, он ласкал языком вторую, слизывая с нежной кожи вкус океана и солнечного света. Хриплые стоны жены сделались громче, складываясь в его имя, а вокруг бушевал шторм, и вой и ярость ветра проникали в их маленькое укрытие из досок и парусины.

К тому времени, как обе ее груди раскраснелись и увлажнились от ласк, Аларик понял, что больше ему не выдержать. Он подхватил Таласин на руки, нежно прижимая к себе. А она ясно показала, что думает об этом, укусив за нижнюю губу. Было больно, но боль эта пела, и он, зарычав, уложил жену на спину, прижав к корпусу корабля. Чем не кровать? Не хуже любой другой.

Таласин приподнялась на локтях, сердито уставившись на него.

— Что я говорила о грубом обращении?

— Я остановлюсь, когда ты научишься придерживать свои зубки, – парировал Аларик, опускаясь на колени между ее раздвинутых ног. Он утер рот тыльной стороной ладони, размазав выступившую из ранки кровь. На коже остались темные в угасающем свете дня пятна.

— Маленькая чертовка, – пробормотал он, утопая во взгляде отливающих золотом глаз. – Адская кошка. Выпускаешь коготки, даже когда мурлычешь.

— Что-то я не вижу, чтобы ты жаловался. – Она указала взглядом на бугор на его штанах.

Аларик наклонился к ней, уткнувшись в теплый изгиб между плечом и шеей, глуша смешок. Медленно стянул ее штаны, обнажая великолепные ноги. Таласин, брыкаясь, помогала, а потом все было как в тумане: тела, прижимающиеся друг к другу, губы, сливающиеся в поцелуях, его рука, проскользившая между бедер, сдвинувшая поясок нижнего белья… и палец, проникший внутрь.

Она была такой же тугой, как ему помнилось. Влажной, горячей, пульсирующей, жаждущей. «Дай же мне это, – шалая мысль пробилась сквозь пьянящую мешанину ощущений, сквозь рев бушующих волн и грохот крови. – Хоть на чуть-чуть».

Таласин прекрасно понимала, что копает для себя яму, и яма эта с каждой секундой становится все глубже и глубже. С каждым поцелуем, с каждым касанием какой-то далекий уголок ее сознания кричал, что ничего хорошего из этого не выйдет, что она предает Сардовию и Ненавар, что есть вещи, которые всегда, при любом свете будут непростительными. Но отчего-то она не могла удержаться, отвечая Аларику. Пелена желания заслонила все мысли о будущем.