Книга Я не выйду за тебя, Вахабов!, страница 90 – Лита Летинская

Получил в руки — не хочу отпускать.

Смотрим друг на друга, стоя в прихожей.

— Мне сапоги нужно снять, все затопчу и испачкаю.

Не тороплюсь отпускать. Хоть костыль неудобно в подмышку упирается. Правая нога затекла, но шевелиться не хочется. Вдруг вспорхнет моя пташка из рук и улетучится. Утягиваю ее за собой, спиной прислоняясь к стене. Становится намного удобнее не отпускать ее.

Дурость юношеская, но ничего с ней поделать не смог, засела в сердце занозой, вросла, корни пустила так и осталась, если вырывать только с мясом, на живую и без обезбола.

В сердце сверхновые рождаются, затапливая все вокруг светом. Мы близко друг к другу, притянулись, слились, срослись. Эйфория качает меня. Просто хочу ее поцеловать, никакой другой благодарности она не примет, ни денег, ни помощи. Гордая. И поцелуй мой не примет. А пофиг, все равно хочу, даже если огребу после этого от нее.

Касаюсь ее губ, нежных и мягких, подаются моей настойчивости.

Именно в это мгновение время замедляется, течет невесомо, бесконечно и быстротечно.

Прихватываю нижнюю губу не в силах оторваться.

Нужно отстраниться, дать ей отдышаться. Не зверь же я. Она странно затихает.

Отрываюсь

Ресницы медленно поднимаются. Растерянно моргает.

— Ты не должен был, — отворачивается.

Вкусил запретного, да? Хотел ее бурной реакции, а ее нет, стоит как пришибленная.

— Должен, — разворачиваю ее за плечи, на глазах ее слезы. Блин!

Прижимаю к своей груди.

— Прости, обидел, — в сердце атомные бомбы взрываются, губительные и разрушающие. Как мог ее ранить?

Даже не всхлипывает, по щекам беззвучные слезы текут, вытираю дорожки пальцами, они снова спускаются.

Да блин, подонком себя последним чувствую!

Отпустить ее надо, но не могу! Нет сил разжать руки и отпустить ее одну варить эту боль. Сам сделал — сам должен исправить.

— Хочешь ударь, хочешь обзови, но не молчи!

— Прости, я не хотела.

Она еще и извиняется!

— Что ты не хотела?

— Реветь, — шмыгает носом.

Да чтоб меня!

Ком встает в горле каждый раз, когда хочу сказать Алена и вместо этого произносится:

— Лена!

Прижимаю к груди укутывая своими руками, от всего мира хочу защитить ее, но от себя не в состоянии.

Футболка мокрая насквозь, поток слез бесконечный.

— Может я всю жизнь об этом мечтала.

Сглатываю ком и забываю вдохнуть. Ее признание — ударом под дых, дышать невозможно — согнуться и боль свою терпеть, пока не отпустит.

Нет, не отпустит уже, слишком поздно. Я влип по уши.

На грудь голову укладываю со светлыми прядями, волосы шелковые под ладонью струятся, глажу как заведенный, так кайфово ее чувствовать.

Ясминка подбегает, крутится рядом. Не заметил когда она убежала.

— Папа, Лена смотри как умею.

Поднимается на цыпочки и плывет как маленький лебеденок по воде. Умиляемся глядя на девочку.

— И как ты здесь оказалась. Я же написал, что справлюсь сегодня.

— Мне Мадина написала в панике, что ты детей горелой кашей кормишь.

Аа, Мадина! Она нашим ангелом хранителем и купидоном в одном лице оказалась.

— Надо было сразу доставку заказывать, но я подумал, что каша это легко.

Слышу как она улыбается. И мою харю распирает от удовольствия.

— Маринованные помидоры твоей мамы хочу.

Отрывает голову от меня, становится холодно без ее тепла.

Щеки вытирает, старается улыбнуться.