Книга Измена - дело семейное, страница 86 – Аника Зарян

Алёша цепенеет, хватается здоровой рукой за дверь машины.

— Теть Люда, увидите её отсюда, – цедит Ситов, даже не глядя на жену, - ради всего святого.

— Я никуда не уйду без сына, – шипит в ответ Марина. Тянет резко сына за локоть к себе. Тот еще сильнее цепляется за машину. – Алёша, пошли. Я знаю свои права, мне адвокат всё объяснил. Я его забираю прямо сейчас.

— Что он тебе объяснил, а? – рывком кидается к ней Паша. Вижу, каких усилий ему стоит сдерживать гнев. – Что тебе объяснил, шлюха?! Убери руки от моего сына!

— Он не твой сын! Он мой и Олега!

— Ах ты тварь!

Встаю между ними, чтобы Ситов не коснулся её. Нельзя.

— Пашка, ну что ты как дикарь? – голос Людмилы Ивановны звучит обманчиво мягко. Она всё это время старательно делает вид, что не замечает ни меня, ни Веронику. – Где же это видано, чтобы ребенка у матери отбирали? Он же тебе даже не родной, ну что ты так, а? Всё равно же вернём. Не так, так по суду вернём. А ты ребенку психику калечишь!

— Я калечу?!

С трудом удерживаю его.

Марина начинает энергично кивать, снова дергая Алёшу к себе.

— Я тебя засужу, Ситов! Если бы не уведомление из электронной карты, я бы даже не узнала, что у моего ребенка травма! Вернём! Вернём! Ребенок должен жить с законными родителями! Ты ему никто!

Паша издает гортанный рык.

— Паш, не ведись, – кладу ладонь на предплечье, ловлю его взгляд. Помутневший. Злой.

Смотрит на меня. Затем – на сына. Замечает в его глазах слёзы. Замирает.

— Сын?

Марина, следуя за взглядом Ситова, замечает перекошенное болью лицо мальчика и будто пробуждается от морока, выпускает локоть сына – тот со стоном морщится. Она осторожно разворачивает ребенка к себе, только сейчас понимая, что всё это врем тянула его за больное плечо.

— Боже, Алёшенька, – опускается на колени. – Прости, мой золотой, прости! Я не хотела причинить тебе боль, прости, сынок. Поехали домой, я тебя вылечу.

— Уйди, – поднимает на неё полные слёз глаза Алёша.

Марина отшатывается, как от пощечины.

Мальчик отступает от машины, подходит к нам с Ситовым.

— Сынок, ты что. Я же люблю тебя. Не слушай никого, они специально тебя против меня настраивают. Я твоя мама, а эти люди тебе никто! Пойдем со мной.

— Они моя семья. – он обводит взглядом Пашу, меня, Веронику. – А тебя я не хочу видеть. Ты мне всю жизнь врала.

— Не врала! Не врала. Я...

— Я с тобой не пойду. Я не хочу, чтобы у меня была такая мама. Уж лучше вообще никакой мамы, чем ты!

— Что ты такое говоришь, Алёшенька! – всплескивает руками Людмила Ивановна. – Нельзя так говорить с мамой. Она тебя рожала!

— Лучше бы не рожала! – выговаривает медленно, почти по слогам. Закрывает глаза, смахивает со щеки слезу. – Лучше бы я вообще не родился. Я ошибка. Меня не должно было быть.

Он такой бледный, такой потерянный. А ведь еще недавно, еще месяц назад его мир был прост и понятен.

Наш мир. Был прост и понятен...

— Лёша!

— Сынок!

— Лёша, что ты такое говоришь?

Все смотрят на мальчика. Я – на свою дочь, которая вдруг начинает громко всхлипывать.

— Правду. – низким, глухим голосом продолжает ребенок. – Без меня всем бы было лучше. Правда, Вероник?

Закрывает глаза и выдыхает:

— Пап, давай поедем домой, пожалуйста.

Лера не поехала домой со всеми. Сказала маме, что договаривалась со Светой. Потом стояла у травмпункта, смотрела, как машина дяди Паши растворяется в вечернем потоке, и чувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног. Как будто пружина, которую сжимали годами, вот-вот сорвется.