Книга Измена - дело семейное, страница 75 – Аника Зарян

Молчу. Смотрю на свои руки.

Дрожат.

Сцепляю их в замок, чтобы этого не видеть.

— Я этого точно не хочу для тебя... – шепчет, накрывая мои ладони своими. По телу проносится волна тепла.

— А что мне делать? – шепчу я потерянно. – Просто так отпустить? Позволить ему жить дальше, как ни в чём не бывало?

— Жить дальше – не значит «как ни в чём не бывало». Его жизнь уже никогда не будет прежней. Он потерял тебя. Он потерял уважение дочери. Он потерял брата. Его мир рассыпался. Мне кажется, он уже и так достаточно наказан. А ты можешь выжить. А потом – жить. По-настоящему. Ты сильная, Наташа. Сильнее, чем ты думаешь. Возрази мне, если я не прав.

Он замолкает, позволяя мне переварить его слова. Тяжелые, острые, они душат, не давая вдохнуть полной грудью.

Но в этой тяжести есть какая-то странная, абсолютная правота. Как будто я пытаюсь идти со сломанной ногой, вместо того, чтобы вылечить перелом и не остаться навсегда хромой.

Закрываю глаза и тут же вижу Веронику в слезах, Леру с навечно застывшей в её глазах болью, которую она носила в себе, чтобы сохранить наш мир.

А я собираюсь взорвать всё окончательно, обрекая на эту боль еще и мою Нику.

«Представь, что у тебя получится. Легче станет?»

Меня вдруг накрывает ощущение, будто я стою на краю пропасти, куда только что столкнула Олега, и теперь мой собственный шаг вперед кажется единственно верным...

— Я не знаю, смогу ли я просто остановиться, – признаюсь сдавленно.

Отодвигается, убирает руки. Выдыхает как-то иначе, чем до этого. Облегченно.

— Сможешь, – говорит он твердо. Разворачивает плитку шоколада, отламывает кусочек, протягивает мне. – Пей кофе, он уже остыл.

Забираю квадратик. Горький вкус расплывается на языке, но я не запиваю, растягивая. Давая себе время понять, что я чувствую.

— Мне страшно, – признаюсь, сама от себя не ожидая такой честности. – что если я отпущу эту злость, от меня ничего не останется. Она меня грела. Подпитывала. Не давала сломаться.

— Хм, – хмыкает умиленно, будто я ребенок, сказавший глупость. – Я не дам тебе сломаться, девочка моя. Ты же мне веришь?

Подходит ко мне, берет за руки. Поднимаюсь. Он тянет меня к себе, прижимает к груди – твердой, сильной, в котором бьется такое благородное сердце. Не уверена, что я заслужила такого друга рядом.

— Спасибо, – шепчу, снова зарываясь в его плечо. Благодарно, облегченно. Будто в последний момент проснувшись от страшного морока, почти полностью поглотившего меня.

Людмила Ивановна проживала свой личный ад. Муж бросил, сын бросил.

Её мальчик. Долгожданный, выстраданный, единственный, которого она вымолила, растила, опекала, пыль с него сдувала! За которого молилась, когда он лежал в реанимации. Он выходил из дома с таким видом, будто не мать перед ним, а тюремный надзиратель.

«Моё сердце не выдержит ещё одного дня в этом цирке».

Обидел и ушёл. К отцу, наверное. К этому упёртому старику, который вместо того чтобы поддержать семью в трудную минуту, первым подал дурной пример! Она выкинула нетронутый сыном омлет в унитаз и спустила воду. Вернулась на кухню, бросила посуду в раковину, уставилась на неё...

В последнее время она часто вот так зависала, не могла решить, что делать дальше? Готовить обед? Или вчерашним обойдутся? Им с Мариной многого не надо, обе клюют, как птички.