Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 88 – Магисса

— Готово, — сказал он, затягивая последнюю гайку. Он открыл кран. Вода потекла ровной, бесшумной струей. Никаких капель. Никакого люфта. Он так же методично собрал инструменты, протер ветошью раковину, убрал все в ящик. Ни следа его присутствия. Идеальная работа. Потом он прошел к умывальнику и долго, тщательно, как хирург, мыл руки, оттирая грязь щеткой.

* * *

На кухне не было стола — его заменял широкий подоконник. Я не стала суетиться, изображая радушную хозяйку. Я просто достала из его пакета то, что он принес: кусок запеченной буженины, хороший твердый сыр, еще пахнущий пекарней зерновой хлеб. Я взяла разделочную доску, свой любимый острый нож. Нарезала мясо, сыр, хлеб. Поставила на подоконник. Достала две тарелки. Никаких скатертей. Никаких салфеточек. Никаких попыток «создать атмосферу». Это был не ужин. Это было восполнение калорий. Топливо для двух уставших организмов. Он вошел, вытирая руки бумажным полотенцем. Увидел еду. Кивнул. — Минералка, — он достал из пакета бутылку «Боржоми».

Мы ели стоя, у окна, глядя на темный, освещенный редкими фонарями двор. Тишина не была неловкой. Это была тишина двух мастеров, которые отдыхают после хорошо сделанной работы. — Тяжело было закрывать старый проект? — вдруг спросил он, глядя не на меня, а на черные силуэты деревьев. Я поняла, о чем он. — Не тяжелее, чем тянуть убыточное производство, — ответила я, отламывая кусок хлеба. — Я провела аудит. Активы были выведены, амортизация достигла ста процентов, а основной станок требовал постоянного дорогостоящего ремонта и работал только на потребление ресурсов, не выпуская продукции. Ликвидация была единственным грамотным управленческим решением.

Он медленно прожевал. Повернул ко мне голову. — Грамотное решение, — кивнул он. — У меня так было с первым партнером. Вложились пополам в малый бетонный завод. А он прибыль выводил через «дочерние фирмы» на имя своей жены. А мне рассказывал про «трудности на рынке». Пришлось ампутировать. Больно. Но без гангрены. Он говорил о предательстве, но в его голосе не было жалости к себе. Была холодная злость на чужую подлость и собственную прошлую наивность. — Моя бывшая жена тоже считала, что бетон недостаточно гламурный, — усмехнулся он без веселья. — Ушла к человеку, который торгует воздухом — фьючерсами. Забрала детей, убедив их, что папа-строитель — это не престижно. Я не стал воевать. Нельзя заставить человека уважать то, чего он не понимает. Я слушала его, и во мне отзывалось каждое слово. Мы были из одной породы. Из породы тех, кто верит не в слова, а в дело. Тех, для кого «сделано хорошо» — это единственный критерий оценки. — Меня называли «функцией», — сказала я тихо, сама удивляясь своей откровенности. — «Ты должна обеспечивать тыл». Я обеспечивала. Двадцать пять лет. Оказалось, что «тыл» — это просто склад ресурсов для чужого «фронта», на котором велись совсем другие войны. И не в мою пользу.

Он доел свой кусок мяса. — «Делатели» и «говоруны», — сказал он, вытирая рот. — Мир делится на них. Одни строят дома. Другие в этих домах красиво сидят и рассуждают о «дизайне». Они не могут существовать друг без друга. Но и вместе им быть тошно. Рано или поздно «говорун» начинает презирать «делателя» за грязные руки. А «делатель» — «говоруна» за пустую голову.