Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 75 – Магисса

В дверях бесшумно возник он. Вячеслав. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив на груди мощные руки. На нем был тот же рабочий комбинезон, но чистый. Лицо — непроницаемое, словно высеченное из гранита. Он не поздоровался. Он просто смотрел. Но это был не взгляд мужчины, оценивающего женщину. И не взгляд начальника, проверяющего подчиненного. Это был взгляд инженера, наблюдающего за работой сложного механизма. Он смотрел не на меня — не на мои волосы, собранные в узел, не на усталость в моих глазах. Он смотрел, как я работаю. Я почувствовала его внимание каждой клеткой кожи, но оно не вызывало той привычной, унизительной неловкости, которую я испытывала под взглядом Аркадия. Взгляд Аркадия всегда был вопросом: «Что ты можешь для меня сделать?». Взгляд этого человека был другим. Он был утверждением: «Покажи, что ты можешь». И я, вместо того чтобы смутиться, почувствовала странный, холодный азарт. Это был вызов, который я принимала. Мои движения стали еще более точными, выверенными. Я снова включила дальномер. Щелк. Цифра на экране. Я записала ее в блокнот. Проверила ширину проема в трех точках — вверху, в середине, внизу. Расхождения — ноль. Идеально. Я работала молча, сосредоточенно, ощущая себя хирургом в операционной под наблюдением главного врача. Я знала, что он видит всё: как я держу инструмент, как ставлю ногу, как записываю цифры. В его мире, как и в моем, не было мелочей. Качество складывалось из деталей. Он не пытался мне понравиться. Не пытался пошутить, чтобы разрядить обстановку. Он просто присутствовал, и его молчаливое присутствие было красноречивее любых комплиментов. От него пахло не парфюмом, а работой — тонкий, едва уловимый аромат древесной стружки, металла и табака. Это был запах созидания, а не потребления.

Я закончила, убрала инструменты в портфель. Выпрямилась. — Кофе? — бросил он. Это был не вопрос. Это была команда. Или, скорее, констатация факта. Я кивнула. Он развернулся и пошел в сторону гостиной, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. И я последовала. На импровизированном столе, сколоченном из двух строительных козел и листа фанеры, стоял электрический чайник, банка растворимого «Nescafe» и пачка пластиковых стаканчиков. Вокруг громоздились мешки с цементом, бухты проводов, ведра с краской. Он молча налил кипяток в два стаканчика, сыпанул по ложке кофейного порошка. — Сахар? — Нет. Он протянул мне обжигающий пластик. Я взяла его, чувствуя, как тепло проникает сквозь тонкие стенки. Мы стояли посреди этого строительного хаоса, в пыльном, гулком пространстве, и пили этот дешевый, горький напиток. И это было честнее и правильнее, чем все наши с Аркадием «уютные» чаепития на кухне с пирогами. Там была иллюзия близости. Здесь была ее суть.

— Геометрия теперь в допуске, технолог? — спросил он, глядя не на меня, а куда-то в сторону окна, на серый городской пейзаж. Он назвал меня «технолог». Не «Зоя», не «милочка», не «дама». Он назвал меня моей профессией. В его системе координат это было высшей формой признания. — Теперь в допуске, — подтвердила я. — Можно приступать к раскрою. Мы помолчали, отхлебывая горячую жидкость. — Людей нет, — вдруг сказал он, все так же глядя в окно. Голос был хриплым, глухим. — Все хотят получать. Никто не хочет отвечать. Найти толкового плиточника, который может положить плитку без «зубов», — это как найти самородок золота. Все стали «менеджерами», «дизайнерами», «коучами». Продавцы воздуха. А руками работать некому. В его голосе звучала такая глухая, застарелая боль, что она отозвалась во мне мгновенным, острым резонансом. Он говорил о своем, но я слышала о своем. — С тканями то же самое, — я сама удивилась, с какой горячностью ответила. — Везде фальшивки. Дешевую синтетику с напылением выдают за натуральный шелк. Кривую, расползающуюся строчку называют «авторским видением». Качество стало аномалией, за которую нужно доплачивать. А профессионализм — редким заболеванием. Мир победившего дилетантства.