Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 78 – Магисса

Она вошла, стараясь ни к чему не прикасаться, словно боялась заразиться бедностью. Её взгляд зацепился за мой рабочий угол, за манекен, за разложенную на полу ткань. — Ты работаешь? — удивилась она. — Я думала, ты… ну, в депрессии. — Депрессия — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — я закрыла дверь. — В отличие от твоего отца. Что случилось?

Она не стала садиться на старый, покрытый пледом диван. Осталась стоять посреди комнаты, картинно прижимая к себе дорогую сумку. Начался спектакль, который срежиссировал Аркадий. — Мама, я от папы, — начала она трагическим шепотом. — Это катастрофа. Полная. Он совсем плох. Она сделала паузу, ожидая моей реакции. Я молчала. — Он не ест. Похудел, посерел. Целыми днями лежит на диване и смотрит в потолок. Говорит, сердце колет. Я боюсь, мы его потеряем. Я смотрела на неё и анализировала текст, как бракованное изделие. «Похудел» — не от горя, а от лени и неумения пользоваться плитой. «Сердце колет» — стандартный прием из арсенала манипулятора, проверенный на мне сотни раз; обычно он применялся, когда нужно было избежать разговора о деньгах или помывки посуды. — Эта его Алла, — продолжала Василиса, и в её голосе появились слезливые нотки, — оказалась просто пустышкой. Она его почти бросила, представляешь? Приходит только ночевать. Он один. Совсем один в этой пустой, гулкой квартире. Он ждет только тебя. Он сказал, что был неправ. Что всё осознал. Он сказал: «Только Зоя может меня спасти».

«Спасти». Ключевое слово. Не «любит», не «скучает», а «спасти». Меня снова пытались нанять на должность реаниматолога для его эго. Я не чувствовала жалости. Я чувствовала глухое, злое раздражение от низкого качества постановки. Аркадий даже не потрудился придумать новый сценарий. Он просто достал из архива старую, заигранную до дыр пьесу.

Я молча прошла к своему раскройному столу, взяла сантиметровую ленту. Сделала вид, что сверяю замеры. Я давала ей понять, что разговор меня не трогает, что он менее важен, чем коэффициент сборки портьеры. Это вывело её из себя. — Мама! Ты меня слышишь?! — она повысила голос. — Твой муж, мой отец, погибает! А ты ленточкой играешь? — Твой отец, Василиса, — я повернулась к ней, — дееспособный взрослый мужчина. Он сделал свой выбор — праздник, фейерверк, страстную Аллочку. Теперь он пожинает последствия этого выбора. Это называется ответственность. Полезный жизненный урок. — Какая ответственность?! Ему помощь нужна! А ты тут в эгоизм играешь! — её лицо исказилось. Маска сочувствующей дочери треснула, и из-под неё выглянула хищная гримаса избалованного ребенка, у которого отняли игрушку. — Ты хоть подумала, что будет, если он заболеет по-настоящему?! Если он не сможет работать? Кто будет платить за мою магистратуру?! Кто обещал мне помочь с первым взносом на ипотеку, когда я решу съехать?! Ты?! С твоих копеек, что ты зарабатываешь на этих своих тряпках?!

Вот оно. Бинго. Маска была сорвана окончательно. Мой внутренний аудитор удовлетворенно щелкнул счетами. Истинный мотив был вскрыт и занесен в протокол. Её волновала не жизнь отца. Её волновал уровень своей жизни. Не человек, а его функция — функция кошелька, который внезапно опустел. Она смотрела на наш брак не как на союз двух людей. Она смотрела на него как на банкомат. И сейчас она пришла ко мне, к резервному источнику питания, с требованием немедленно возобновить подачу энергии в систему.