Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 74 – Магисса

Короткие гудки. Она повесила трубку.

Я стоял посреди грязной кухни с телефоном в руке. Гудки в ушах звучали как похоронный марш. «Это больше не моя проблема». Эта фраза была страшнее любого проклятия. Она означала, что страховочной сетки больше нет. Что спасательный круг отвязали. Что я один в ледяном океане своих долгов, и никто не бросит мне даже соломинку.

Меня затрясло. Не от злости. От животного, первобытного ужаса. Я в ловушке. Я посмотрел на кухню. На гору мусора. На свое отражение в темном экране выключенной микроволновки — помятый, небритый, испуганный мужик. Я — банкрот. Не только финансовый. Моральный.

Дверь ванной открылась. Вышла Алла. Благоухающая, свежая. На лице — маска из зеленой глины, похожая на боевую раскраску. Она увидела мое перекошенное лицо, разбитое выражение глаз. — Что, — она усмехнулась, и глина на ее щеках треснула, — «бывшая» денег не дала? Бедняжка.

Ее насмешливый, брезгливый тон стал последней искрой. Вся моя ярость, весь мой страх, все мое унижение, копившееся последние дни, сжалось в тугой, раскаленный комок и взорвалось. Это был не крик. Это был рев раненого зверя. — А-а-а-а-а!!!

Я размахнулся и со всей силы швырнул телефон в стену. Мой новенький «Самсунг», купленный в кредит три месяца назад. Он ударился о кафель с отвратительным хрустом. Экран, мгновение назад показывавший иконки красивой жизни, разлетелся тысячей мелких трещин, превратившись в уродливую паутину. Телефон упал на пол и затих. Мертвый.

Я смотрел на него. На этот разбитый кусок пластика и стекла. Символ моего статуса. Моей связи с миром. Моей иллюзии контроля. Я был не просто без денег. Я был теперь еще и без связи. Абсолютно один. В грязной квартире. С женщиной, которой я был нужен только как кошелек. И с дырой в бюджете размером с пропасть. А внизу, в этой пропасти, меня уже ждал голодный, скалящийся зверь по имени «Последствия». И я летел прямо ему в пасть.

Возвращение на объект через три дня было похоже на визит хирурга в палату к пациенту после сложной операции. Воздух, прежде густой от гипсовой пыли и матерной ругани, стал прозрачнее, а хаотичный гвалт сменился размеренным, деловым гулом. В прошлый раз здесь была агония — суетливая, бестолковая, с имитацией бурной деятельности. Теперь здесь была работа.

Я прошла по длинному коридору, и мои шаги гулко отдавались в пустом пространстве, не находя отклика в привычных коврах или мебели. В гостиной, где раньше клубилась пыль, теперь аккуратными стопками лежала паркетная доска, а двое рабочих, без криков и суеты, слаженно, как танцоры, укладывали ее, ряд за рядом. Никто не обратил на меня внимания. Здесь каждый был поглощен своей функцией, и это было прекрасно.

Моя цель была в дальней спальне. В том самом месте, где три дня назад я объявила войну кривым стенам. Я вошла, и мое сердце технолога, истерзанное десятилетиями компромиссов, испытало редкое, чистое удовлетворение. Потолочная ниша, тот самый уродливый, заваленный короб, был демонтирован и выстроен заново. Белый, свежий гипсокартон еще пах грунтовкой.

Я не стала доверять глазам. Глаза могут лгать. Цифры — никогда. Я молча поставила свой потертый кожаный портфель на чистый пол. Достала треногу, разложила ее, установила лазерный уровень. Щелчок кнопки — и яркая, безжалостно прямая красная линия прочертила стену. Она легла на новый край короба как влитая. На всем трехметровом протяжении луч и кромка гипсокартона были единым целым. Идеальная параллель. Безупречная геометрия. Я провела пальцем по гладкой, еще прохладной стене. Ошибка была не просто исправлена. Она была уничтожена. Аннигилирована. Словно ее никогда и не было. В моем прошлом, в моей семейной жизни, ошибки никогда не исправлялись. Они замазывались. Закрашивались. Прикрывались словами «ну, что ты начинаешь», «будь мудрее», «никто не идеален». Аркадий был ходячей коллекцией бракованных деталей, скрепленных моей терпимостью. Он был кривым коробом, который я двадцать пять лет пыталась задрапировать красивой тканью, надеясь, что никто не заметит перекоса. А здесь… Здесь кто-то, кого я даже не видела, просто сказал: «Сломать. Переделать». И это было честно. Это было правильно. Это вызывало уважение.