Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 57 – Магисса

— Вперед, — сказала я тихо, глядя на дорогу, убегающую вдаль. — Только вперед.

Машина набрала скорость, оставляя позади серый дом, мятые рубашки и человека, который так и не понял, что любовь — это не обслуживание, а партнерство. Баланс сошелся. Проект закрыт. Начинаем новый.

«Газель» подпрыгнула на «лежачем полицейском» так, что у меня клацнули зубы, а в кузове жалобно звякнул какой-то металл. Я не вздрогнула. Я знала, как упаковала свое оборудование. Моя швейная машинка «Juki» переживет ядерный взрыв, если её правильно обложить пенопластом. А вот переживу ли я этот переезд — вопрос оставался открытым.

Машина затормозила у подъезда пятиэтажной «хрущевки» на окраине района, у самой МКАД. Дом был серого цвета, похожего на цвет лица человека с хронической почечной недостаточностью. С крыши капала грязная вода, попадая точно в глубокую выбоину в асфальте перед входом. — Приехали, хозяйка, — водитель заглушил мотор и потянулся, хрустнув суставами. — Парковая улица. Как заказывали.

Я вышла из кабины. Воздух здесь пах иначе, чем у нас... то есть, у Аркадия. Там пахло выхлопными газами дорогих иномарок, стрижеными газонами и кондиционером для белья. Здесь пахло мокрым бетоном, жареной мойвой и безысходностью. — Второй этаж, — напомнила я грузчикам, которые уже открывали борт. — Лифта нет, — констатировал старший, сплюнув в лужу. — За этажность доплата. Пятьсот рублей. — В договоре указана фиксированная сумма, — начала я по инерции. — В договоре указан лифт, мать. А тут пешком тащить. Оборудование тяжелое. Либо платишь, либо выгружаем у подъезда.

Спорить было нерационально. Это рынок. У них есть физическая сила, которая мне нужна прямо сейчас. У меня есть остатки денег. Сделка выгоднее конфликта, даже если она грабительская. — Хорошо, — кивнула я, доставая кошелек. — Но только если вы не ударите ни одну коробку об угол. За каждый скол вычту тысячу.

Квартиру я видела только на мутных фотографиях в телефоне риелтора Иры. «Бабушкин вариант», — честно предупредила она. Реальность оказалась жестче. Когда я повернула ключ (замок заедал, пришлось навалиться плечом, чтобы открыть рассохшуюся дверь) и вошла внутрь, меня накрыло запахом. Это был густой, сладковато-пыльный коктейль из нафталина, корвалола и старых газет. Запах времени, которое остановилось здесь году в восемьдесят пятом и умерло от старости.

Я щелкнула выключателем. Лампочка под потолком, тусклая, как надежда на государственную пенсию, осветила мои новые владения. Комната была пеналом. Узкая, длинная, оклеенная обоями в мелкий, выцветший цветочек, местами отклеившимися от стен. Вдоль одной стены громоздилась «стенка» — полированный монстр советской эпохи, забитый хрусталем, который уже никому не нужен. На полу лежал палас с проплешинами, по которому топталось не одно поколение жильцов. А на стене, напротив дивана, висел он. Ковер. Бордовый, шерстяной, с оленями.

Грузчики занесли коробки, сгрудили их в центре комнаты, получили свои деньги и испарились, оставив за собой грязные следы и шлейф табачного дыма. Дверь захлопнулась. Я осталась одна.

Я стояла посреди этого музея ушедшей эпохи в своих дорогих кроссовках и чувствовала, как к горлу подступает ледяной ком. Тридцать квадратных метров. Чужих. Грязных. Убогих. Вчера я пила кофе из костяного фарфора на кухне с итальянской плиткой, которую выбирала сама. Сегодня я стою на линолеуме, который помнит смерть Брежнева. В голове предательски зашептал голос Аркадия: «Куда ты пойдешь? В ночлежку? Ты сдохнешь там! Ты никто без меня!»