Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 55 – Магисса

Аркадий замер. Юридический язык он понимал плохо, но язык силы и уверенности считывал отлично. Он увидел, что грузчик смотрит на него с брезгливостью — на полуголого, истеричного мужика, который пытается отобрать у жены швейную машинку. Он разжал пальцы. — Ты... ты всё продумала, — прошипел он. — Ты готовилась. За моей спиной... Крыса. Ты просто крыса, которая бежит с корабля. — Крысы бегут с тонущего корабля, Аркадий. А я покидаю судно, которое капитан намеренно пустил на дно ради страховки. Я кивнула грузчику: — Выносите. Осторожно, порог.

Они вышли. Мы остались в коридоре одни. Аркадий стоял босиком на грязном от следов полу, дрожа от холода и ярости. В квартире стало непривычно гулко. Семь коробок исчезли. Исчезла Дуся. Исчезли мои шторы, которые я сняла еще ночью, оставив окна голыми, слепыми глазницами. Исчезли коврики. Исчезли те мелочи — вазочки, салфетки, подушки, — которые создавали иллюзию уюта. Квартира мгновенно постарела. Облезлые обои в углу, которые я прикрывала манекеном, теперь зияли рваной раной. Пятно на линолеуме, которое пряталось под ковром, смотрело укоризненно. Без моих вещей это была просто типовая бетонная коробка с плохим ремонтом и тяжелой, застоявшейся аурой.

Аркадий огляделся. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Дело было не в машинке. Дело было в том, что вместе с коробками уходил его комфорт. Уходила его нянька. Уходила его прачка, повар и уборщица. Уходила "функция".

Его лицо изменилось. Агрессия схлынула, уступив место жалкой, липкой панике. — Зоя... — он сделал шаг ко мне, протягивая руку. — Подожди. Ты что, серьезно? Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — подтвердила я, застегивая сумку. — Но... а как же я? — в его голосе прозвучала искренняя детская обида. — Мне же на работу! Я проспал! Где моя рубашка? Кто мне завтрак сделает? У меня сегодня важный день! Ты меня бросаешь в такой момент?

Я посмотрела на него. Пятьдесят два года. Седина в висках. Пузо, нависающее над резинкой трусов в горошек. И этот вопрос: «Кто мне завтрак сделает?». Не «Зоя, прости, я дурак». Не «Зоя, я люблю тебя, останься». А «Кто меня обслужит?».

— Аркадий, — сказала я устало, словно объясняла стажеру очевидную ошибку в выкройке. — Тебе пятьдесят два года. Завтрак делают руки. Рубашку гладит утюг. Инструкции я оставила на кухонном столе. Там же лежат счета. — Да к черту счета! — взвизгнул он. — У меня давление! Ты видишь, я красный весь? Ты хочешь моей смерти? Если я сейчас упаду с инсультом, это будет на твоей совести!

— Не упадешь. Аптечка в верхнем ящике. Тонометр там же. Измерь, выпей таблетку. И иди на работу. Или не иди. Мне все равно. Я больше не отвечаю за твое жизнеобеспечение. Мой контракт расторгнут.

В дверь снова заглянул грузчик. — Хозяйка, всё погрузили. Мы внизу ждем. Кабина свободна, поедете с нами или своим ходом? — С вами, — ответила я. — Я сейчас спущусь.

Я окинула взглядом прихожую. Прощание с домом. Двадцать лет я входила в эту дверь с сумками, полными еды. Двадцать лет я мыла этот пол. Двадцать лет я вешала его пальто на вешалку, потому что он бросал его где попало. Я ничего не чувствовала. Ни боли. Ни ностальгии. Только облегчение. Как будто сняла тесную, натирающую обувь после долгого, бесконечного дня.

Аркадий стоял у стены, обхватив себя руками. Он понимал, что я ухожу. Реально ухожу. И его привычные методы — крик, шантаж здоровьем, обвинения — не работают. Кнопки на пульте управления «женой» запали. Батарейки сели. Его лицо исказилось злобой. — Ну и вали! — выплюнул он. — Вали! Думаешь, напугала? Да кому ты нужна, старая вешалка! Через неделю приползешь! Взвоешь там в своей ночлежке! Будешь умолять, чтобы я пустил обратно! А я не пущу! Слышишь? Я замки сменю!