Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 39 – Магисса

Василиса вскочила. Стул с грохотом отлетел назад. — Ты сумасшедшая! Папа прав! Тебя лечить надо! Ты ненавидишь всех! Ты завидуешь папе, завидуешь мне, потому что у нас есть жизнь, а у тебя — только твои тряпки и машинка! Она схватила свою сумку, прижимая ее к груди, как щит. — Я здесь не останусь! Здесь токсично! Я задыхаюсь! — Дверь там, — я указала рукой в коридор.

— А папа? — она замерла. — Ты что, и ему не дашь поесть? Ты реально дашь ему умереть с голоду? — Холодильник перед тобой. Плита тоже. Хочешь спасти отца от голодной смерти — вперед. Продукты есть. Крупа, яйца, картошка. Масло в масленке.

Василиса посмотрела на плиту с ужасом. — Я... я не буду этим заниматься! Я в этом не разбираюсь! Тут надо чистить, резать! Где готовое? Где доставка? — Доставки не будет. Бюджет закрыт. Если ты так любишь отца — прояви заботу. Сделай ему яичницу. Это дело трех минут.

Она метнулась к холодильнику, рванула дверцу. Увидела пустые полки и одинокую пачку яиц. Ее лицо исказилось от брезгливости, но желание доказать мне свою правоту пересилило. — Я сделаю! — крикнула она. — Я сделаю ему ужин! Назло тебе! Покажу, как должна вести себя нормальная женщина!

Она схватила яйцо. Длинные ногти мешали ухватить гладкую скорлупу. Включила конфорку. На полную мощность. Пламя взревело. Кинула на сковороду кусок сливочного масла — слишком большой. Масло тут же зашипело, брызгая во все стороны, и начало чернеть, наполняя кухню чадом. Василиса, морщась, попыталась разбить яйцо о край сковороды, как видела в кулинарных шоу. Удар был слишком сильным и неуклюжим. Скорлупа разлетелась вдребезги. Яйцо плюхнулось в раскаленное, горящее масло вместе с осколками. Желток лопнул и растекся уродливой жижей.

Горячая капля масла отстрелила прямо ей на руку. Вторая — на рукав кашемирового свитера. — Ай! — взвизгнула она, отпрыгивая и тряся рукой. — Больно! Горячо! Фу, какая гадость!

Она посмотрела на сковороду, где в черной пене пузырилось нечто несъедобное с вкраплениями скорлупы. Посмотрела на пятно на свитере. — Черт! Черт! Мой кашемир! Пятно не отстирается! Это масло! — Газ выключи, — спокойно сказала я. — Иначе пожарная сигнализация сработает.

— Да пошла ты! Сама выключай! Я не нанималась кухаркой!

Она бросила все как есть — дымящую сковороду, растекшееся яйцо — и выбежала в коридор. Я подошла, выключила газ. Сковорода дымилась, как подбитый танк. Запах сгоревшего масла перебил аромат «Наполеона». Из коридора доносились всхлипывания и торопливое шуршание одежды. — Я ухожу! — крикнула она. — Ноги моей здесь не будет! Ты — монстр! Ты папу в могилу сведешь! Не звони мне больше!

— Ботинки надень, — крикнула я в ответ. — Простудишься. Лечение нынче дорогое, а папа занят выживанием.

Хлопнула входная дверь. Удар был такой силы, что с вешалки упала моя старая куртка. Она лежала на полу, как сбитый флаг. Я стояла посреди кухни. Пахло гарью и дорогими духами, которые уже начали выветриваться, оставляя после себя только горечь.

Тишина. Из гостиной не доносилось ни звука. Аркадий, видимо, затаился, понимая, что кавалерия потерпела сокрушительное поражение и отступила, понеся потери в виде пятна на свитере.

Я села на стул. На столе стояли две чашки. Моя — полная, остывшая. И Василисы — с отпечатком яркой помады на ободке. Недоеденный «Наполеон» развалился на тарелке бесформенной кучей крема и крошек.