Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 38 – Магисса

— Это называется жизнь, мама! — Василиса повысила голос, в ее тоне прорезались истеричные нотки. — Все так живут! У Светки отец гуляет, у Машки вообще две семьи. И ничего, матери терпят. Потому что они мудрые! Потому что они понимают: худой мир лучше доброй ссоры. Надо уметь прощать. Надо быть выше этого. А ты... Ты просто эгоистка. Ты уцепилась за эту бумажку, чтобы разрушить всё, что у нас есть.

Она потянулась к пирожному, отломила кусочек вилкой и отправила в рот. — Ммм, вкусно. «Азбука»? Хоть на это денег не пожалела. Она жевала и говорила с набитым ртом: — Ты сейчас чего добиваешься? Развода? Ок, разведетесь. И что дальше? Ты останешься одна в пустой квартире. Старая, никому не нужная разведенка с копеечной пенсией. Папа уйдет к этой Алле, у него все будет в шоколаде, он мужик видный. А ты? А я? Ты обо мне подумала?

— О тебе? — я с интересом посмотрела на нее. — Да! Обо мне! — она стукнула вилкой по столу, оставив на скатерти кремовый след. — У меня магистратура платная, между прочим. Триста тысяч в год. Папа платит. А если ты его сейчас выдоишь своим разводом, если он уйдет и психанет, кто платить будет? Ты? С твоей зарплатой швеи? — Технолога, — поправила я автоматически. — Да какая разница! Копейки твои! Мне жить на что? Я машину хотела менять весной! Папа обещал добавить! А теперь что? Из-за твоей гордости я должна в метро ездить?

Вот оно. Истина вылезла наружу, голая и неприглядная. Ее не волновала моя боль. Ее не волновала измена отца. Ее не волновала справедливость. Ее волновал только бесперебойный поток финансирования. Она смотрела на наш брак не как на союз людей, а как на кормушку. И сейчас она боялась, что я, в своем бунте, опрокину это корыто.

Я встала. Подошла к окну. На улице зажегся фонарь, освещая лужу, в которой плавал какой-то мусор. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Тихо, без агонии. Просто останавливается. Это умирала моя иллюзия о том, что я — хорошая мать. Я не воспитала дочь. Я вырастила паразита. Маленькую копию Аркадия, только в юбке и с лучшим маникюром. Я оберегала ее от быта. «Васенька, не мой посуду, испортишь ручки». «Васенька, учись, я сама поглажу». «Васенька, тебе нужны эти сапоги, ты же девочка». Я инвестировала в нее все свои силы. И получила дивиденды: полное, абсолютное равнодушие к моей судьбе.

— Знаешь, Василиса, — сказала я, не оборачиваясь. — Есть такое понятие в экономике — невозвратные инвестиции. Это когда ты вкладываешь деньги в проект, а он оказывается пустышкой. И умный инвестор в такой ситуации делает только одно: фиксирует убытки и закрывает проект. Чтобы не потерять остальное.

— Ты это о чем? — насторожилась она. Я повернулась к ней. — О нас. О тебе, обо мне и твоем отце. Ты называешь мою жизнь «мудростью». А я называю это бытовой проституцией. Василиса поперхнулась пирожным. — Мама! Выбирай выражения! — А что не так? Я называю вещи своими именами. Я двадцать пять лет продавала свой труд, свое время и свое тело за еду и крышу над головой. И за иллюзию того, что я нужна. Но контракт закончился. Заказчик оказался неплатежеспособным мошенником. А акционер — то есть ты — заинтересован только в получении прибыли, плевать, какой ценой.

Я подошла к столу, взяла чек и аккуратно разорвала его пополам. — Я не буду больше обслуживать этот банкротный холдинг, Василиса. Ни твоего отца, ни твои хотелки. — Ты... ты угрожаешь мне? — ее глаза сузились. — Ты не дашь денег на учебу? — У меня их нет. Все мои активы ушли на рубашки твоего отца и твои брендовые тряпки. Хочешь учиться — иди работать. В «Макдональдс». В колл-центр. Куда угодно. — Я?! Работать?! — она взвизгнула так, что зазвенела ложечка в чашке. — Я учусь! У меня сложная программа! Я не могу тратить время на копеечный труд! Я себя не на помойке нашла! — Тогда проси у папы. У него же «драйв» и «биология». Пусть Аллочка подвинется в расходах. Или пусть папа продаст браслет.