Книга Шестеро на одного, страница 72 – Каролина Куликова

Мама делает паузу, внимательно всматриваясь в мое лицо своими всезнающими глазами, а потом тихо, с едва заметной усмешкой, роняет:

— И телефон у тебя сел, — мама перехватывает мою руку, аккуратно промокая ее полотенцем. — Ты вот попросила бы у соседей подзарядить. Или, если не хочешь видеть никого, съездила бы за новой зарядкой в город, на автобусе-то. Можно ведь купить.

— Нет, не нужно, — отрезаю я. — Не хочу, чтобы он меня искал. И тем более — чтобы находил. Пусть думает, что я исчезла. Что меня больше нет.

— Ой ли...

Мы достаем лаки. Я выбираю классический красный — яркий, дерзкий, как вызов всему этому лесу. Теперь я крашу ногти маме, а потом себе, и делаю это аккуратно, не как в детстве.

— Ого, как ровно! — мама смеется, рассматривая свои руки. — Все у тебя должно быть по линеечке.

Впервые за долгое время искренне смеюсь в ответ. Этот смех звучит в сумерках непривычно, но так правильно. Мы сидим, дуем на свежий лак, и в эту минуту мне кажется, что я снова та маленькая девочка, у которой самая большая проблема — не выйти за контур ногтя.

— Спасибо, мам, — шепчу я, прислоняясь головой к ее плечу.

— Не за что, маленькая. Все перемелется. Главное — руки не опускай.

Неделя тишины. Но каждое утро я смотрю на дорогу, ведущую к селу, и втайне жду, когда из-за поворота покажется черная точка его внедорожника.

Ненавижу себя за это ожидание. И за то, что до сих пор люблю человека, который бросил меня на растерзание.

Вечером, когда мы сидим за столом, который снова ломится от пирогов, которыми мама тщетно пытается меня откормить, отец несмело так начинает.

— Тут вчера у магазина, этих видел, — как бы между прочим говорит отец, выпуская струю дыма. — Спрашивали, не объявлялась ли тут городская девчонка. С фото ходили.

— Полиция? — шепчу я, впиваясь пальцами в скамью.

— Не похоже. Крепкие ребята, на черном джипе. Сказали, из службы безопасности какой-то компании. Я сказал, не видел.

Отец, ворча что-то, тушит сигарету и идет спать. Мы с мамой остаемся допивать чай.

— Все вспоминаешь своего? — тихо спрашивает мама, не глядя на меня. — Глаза вон на пол-лица, и мысли где-то там, за горизонтом.

Я вздыхаю, чувствуя, как внутри снова ворочается знакомая тягучая боль.

— Мам, отец сказал… Думаешь, это он?

— А кто ж еще? — мама поправляет шаль. — Полиция бы к участковому пошла, а эти — на черном джипе, деловые. Ищут тебя, дочка. Значит, не забыл «волк» свою добычу. Ты вот что послушай: мужик, если он настоящий, он за свое до конца стоять будет. Если он тебя в ту ночь не вывез, значит, приперло его так, что выбора не осталось. Взрослые люди — они ведь не в сказках живут, у них каждый шаг кровью и потом оплачен.

Она встает, гладит меня по плечу и уходит, оставляя меня одну.

— Ешь давай, горе мое. Вон, ключицы торчат, как у супового набора. Совсем исхудала, кожа да кости, смотреть тошно. Ему ж, если вернется за своим сокровищем, зацепиться-то не за что будет! Только за кольца твои и схватится.

Беру пару пирогов и выхожу на крыльцо. Воздух густой, прохладный. В нем намешано все сразу: аромат цветов, запах остывающего за день дерева и тонкая нотка речного ила.

Поднимаю голову. Небо кажется таким низким, что до звезд можно дотянуться рукой. Они рассыпаны по черному полотну щедро, небрежно. Тысячи светящихся точек, которые просто молчат вместе со мной.