Книга Скандальная страсть, страница 51 – Ева Галицкая

За окном едва брезжил рассвет, окрашивая Босфор в жемчужно-серые, безжизненные тона. Но я смотрел не на него. Перед моим внутренним взором, с навязчивой, сводящей с ума, фотографической чёткостью, стояла картина — холодный мраморный пол террасы, разбросанные листы бумаги и её лицо. Так близко. Непозволительно, опасно близко.

Её глаза, цвета штормового неба перед грозой, в которых не было больше страха, только бездонная, как и у меня, выжженная дотла усталость. Её губы, полуоткрытые, влажные, от которых, как мне казалось, пахло мятой и чем-то неуловимо сладким, как летний дождь. Мои пальцы, коснувшиеся её щеки. Шёлк её кожи под моей огрубевшей, привыкшей к власти рукой. Это мимолётное касание прожгло меня до костей, оставив фантомный ожог, который я чувствовал до сих пор.

Чёрт!

Я рывком сел в кровати, сбрасывая с себя шёлковую простыню, которая вдруг показалась удушающей. Холодный пот покрывал спину. Что это было? Секундное помутнение рассудка, вызванное переутомлением и литрами выпитого кофе? Или что-то ещё? Что-то, чему в моей идеально выстроенной системе координат не было ни названия, ни объяснения.

Я, Максим Полонский, который управляет эмоциями так же легко, как курсом акций, который рассматривает людей как активы на бирже, на мгновение потерял контроль.

Я хотел её поцеловать. Не для того, чтобы унизить, сломать или доказать свою власть. А просто потому, что хотел. Этот простой, первобытный, неконтролируемый импульс пугал меня больше, чем срыв многомиллиардной сделки. Деньги можно вернуть. Власть можно отвоевать. Но потеря контроля над самим собой это начало конца.

Я встал и подошёл к панорамному окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Оно остудило лоб, но не внутренний пожар. Я привык ломать людей. Разбирать их на винтики, находить слабости, страхи, болевые точки и давить, методично, безжалостно, пока они не превратятся в покорный, управляемый механизм. Я пытался сделать это и с ней. Я бросал в неё весь свой арсенал. А она? Она приняла всё это, пропустила через себя, и вышла с другой стороны, не сломленная, а какая-то закалённая что ли.

За завтраком она вела себя так, словно вчерашнего вечера не существовало. Словно не было ни того нелепого столкновения, ни моего прикосновения, ни той искры, которая едва не спалила нас обоих.

Она спустилась на террасу в строгом сером костюме, её волосы были собраны в тугой узел, на лице не было ни грамма косметики, но хорошо отражался непробиваемый панцирь профессионализма. Она была подчёркнуто вежлива, холодна и сосредоточена исключительно на работе.

— Доброе утро, Максим Сергеевич, — сказала она, не поднимая на меня глаз, когда я сел за стол. Её голос был ровным, как гладь замёрзшего озера. Она намеренно вернулась к официальному обращению, снова дистанцируясь от меня.

— Я просмотрела финальные правки турецкой стороны. На первый взгляд, всё соответствует нашим утренним договорённостям, но я бы хотела ещё раз перечитать полную версию перед подписанием.

Она снова построила между нами высокую, ледяную и неприступную стену. И, к моему собственному изумлению, меня это взбесило. Не просто разозлило — взбесило до скрежета зубов.

Я привык к её страху, к её ненависти, к её отчаянным вызовам. Эти эмоции были направлены на меня, они создавали между нами связь, пусть и извращённую, сотканную из боли и яда, но там я был для неё центром её маленького ада, и это давало мне власть. А сейчас между нами была пустота. Ядрёная, стерильная, профессиональная дистанция. Она избегала моего взгляда, её плечи были напряжены, и весь её вид говорил: «Я здесь только по работе. Не приближайся».