Книга Скандальная страсть, страница 23 – Ева Галицкая

Сначала я испытала огромное, почти пьянящее облегчение. Я спала. Я впервые за много недель начала высыпаться. Темные круги под глазами посветлели, я перестала вздрагивать от каждого шороха.

Однако, к концу недели облегчение сменилось тревогой. Эта тишина была неестественной и громкой. Она давила на уши. Его предыдущая тактика была жестокой, но понятной. Он хотел сломить меня шумом и развратом. А что он хотел теперь?

Тишина стала новой формой пытки. Более тонкой и изощренной. Раньше я молила о тишине, а теперь она сводила меня с ума. Я лежала в темноте и слушала. Но теперь я слушала не стоны чужих женщин, я слушала его.

Я слышала, как его машина поздно вечером въезжает во двор, как он тихо хлопает дверью. Его тяжелые, усталые шаги в коридоре, звук открываемой двери в его кабинет. Я слышала, как он наливает себе виски и тихий звон стекла о стекло. Иногда я слышала его приглушенный голос, когда он говорил по телефону.

Я невольно начала изучать его распорядок, его привычки и его одиночество.

Раньше он был для меня просто монстром, источником шума и унижения. А теперь, в этой оглушающей тишине, он становился человеком. Человеком, который поздно возвращается с работы, в одиночестве пьет виски и пытается удержать на своих плечах целую империю.

И эта мысль была страшнее любых стонов за стеной, и я начала думать о нем. Не как о своем тюремщике, а как о ком-то еще.

Теперь эта тишина стала его новым оружием. Она заставляла меня забыть о ненависти и начать прислушиваться к чему-то другому. К тому, что происходило не только за стеной, но и внутри меня самой.

Это было затишье, но я знала, что за таким затишьем всегда следует буря. И я боялась даже представить, какой она будет.

Неделя. Целая неделя пролетела, словно тень, ускользающая от света. Семь дней с того момента, как я, подобно глупой бабочке, метнулась на свет софитов на совете директоров и, к своему же собственному удивлению, не сгорела, а наоборот, умудрилась вырвать у Максима Полонского маленькую, но ощутимую победу. Я ожидала ответного удара, но его тактика изменилась — он словно затаился, и эта новая тишина давила не меньше, чем прежний, демонстративный шум.

Моя жизнь по-прежнему была разорвана на части, словно небрежно брошенный листок бумаги. Мое утро принадлежало универу с его шумными коридорами, запахам недешёвого кофе и старых учебников, и голосам, полным юношеского задора. Там я была просто Дашей, увлечённой экономикой, а не заложницей чужой воли и абсурдного завещания.

Катя, моя рыжеволосая, веснушчатая подруга, с её энергией и беззаботностью стала моим спасательным кругом, лекарством для моей измученной души.

— Даша! Ты на следующую пару идешь? — Катя, как обычно, вынырнула из толпы, обнимая меня так крепко, что я едва не выронила свои конспекты. Ее энергия била ключом, и я невольно заряжалась ею, как от портативной зарядки.

— Конечно, куда я денусь? — я улыбнулась, пытаясь сбросить с себя остатки утренней хмурости.

Мы шли по коридору, толкаясь локтями с другими студентами. Катя тараторила без умолку о новом преподавателе по микроэкономике, который, по ее мнению, «ну просто вылитый молодой Роберт Дауни-младший, только без иронии и с указкой». Я смеялась, искренне, без всякой фальши. Это было так важно — чувствовать себя частью чего-то простого, человеческого.