Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 46 – Tommy Glub

В комнате стоит легкий терпковатый аромат ее волос, смешанный с тонкой дымкой ее кожи. Даже эта незаметная мелочь не дает мне покоя, вспоминая, как когда-то именно этот запах был для меня самым домашним.

Я проклинаю свое решение раз за разом. Хотел защитить — сделал только хуже. Хотел дать свободу — приковал в золотой клетке. Хотел уберечь сына — в итоге лишил его матери на целую вечность. Теперь, когда она смотрит на меня с ненавистью и страхом, я могу лишь метаться между бесполезными «прости» и жалкими попытками вернуть ее доверие.

С трудом выхожу из комнаты — мимо упавшей лампы, разбросанных вещей — и плетусь по коридору в горькой тишине. Пульс еще гремит в ушах, а шаги по мраморному полу звучат слишком громко. Голова забита единственной мыслью: «Я не могу оставить ее одну в таком состоянии». Но что я сделаю? Извинюсь? Это уже слишком поздно.

Когда спускаюсь на кухню, за спиной шорох кондиционеров и негромкий перестук часов. И в слабом голубоватом свете ночника я вижу, как она сидит, согнувшись, обхватив себя руками, будто боится рассыпаться на части. Рваное дыхание, потухший взгляд.

Я останавливаюсь на пороге, не смея подойти. Сердце сжимается: от вины — потому что это я довел ее до такого, и от странной тихой радости — потому что она рядом, живая, не убежала еще.

Она поднимает глаза, в которых отражаются следы слез и усталости. Больше нет той надменной холодной маски. Теперь ее лицо выглядит… раздавленным, рассыпанным, и это вызывает во мне новое чувство беспомощности.

Стараюсь двигаться мягко, почти неслышно, подхожу ближе. Она смотрит на меня, но не отстраняется. Я не знаю, какие слова способны вернуть нам обоим покой. И тогда, перед тем как мозг успеет остановить меня, я осторожно обхватываю ее со спины, позволяя рукам скользнуть по талии и прижать ее к себе — между моим телом и холодной столешницей.

На миг она замирает, я чувствую ее прерывистый вздох, легкую судорожную дрожь.

— Прости, — вырывается из меня с хрипотцой, когда я касаюсь лицом ее шеи. — Прости…

Она не сопротивляется, лишь чуть отводит голову, обнажая шею. Я косаюсь губами ее кожи, вдыхаю этот немного сладкий запах, от которого у меня сжимается горло. На языке стертые до невозможности слова раскаяния, обиды на самого себя и — любви. Но я не могу их произнести, поэтому просто прижимаюсь сильнее, словно хочу перенять ее боль.

На секунду кажется, что время замирает, и мы снова вместе, как давным-давно. Она опускает руку на мою ладонь, не отталкивая. Я тихо впиваюсь поцелуем в пульсирующую жилку на ее шее, и мне мерещится, что она оттаивает… Но тут она прикрывает глаза и шепотом, еле слышно:

— Отпусти меня…

Не приказ, не угроза, а тихая мольба, в которой столько безысходности, что у меня сердце болью скручивается. Я невольно сильнее сжимаю ее в объятьях, понимая, что еще чуть-чуть — и я не смогу разжать рук. Мне хочется закрыть глаза и остаться так навечно. Но приходится отпускать.

— Лер… — мой голос звучит сипло, чуждо.

Я отступаю, убираю руки, будто срывая с себя кусок живой плоти. Она оборачивается, и в этом взгляде — печаль, боль и в то же время крохотная благодарность, что я хоть раз услышал ее. Горькое осознание: мы не знаем, как преодолеть выстроенную нами пропасть.

Наверно, это и есть наше перемирие — зыбкое, пропитанное страхами и травмами, которые не уходят за одну ночь. Я готов отдать все, лишь бы не потерять ее окончательно, пусть и не знаю, как идти дальше.