Книга Запретная близость, страница 59 – Айя Субботина

— Рус, но…

— Скажи ей, пусть не отсвечивает, я скоро буду.

Хотя на самом деле мне хочется самому ее набрать, успокоить, попросить дать трубку кому-то из ее обидчиков и в трех словах сделать так, чтобы он обосрался за всю компанию. Но она же там напугана — такая «цыганочка с выходом» доведет ее до сердечного приступа.

Я сбрасываю вызов.

Встаю.

— Руслан Викторович, мы не закончили… — напоминает трейдер, приподнимаясь со своего места мне навстречу.

— Переговоры окончены, — отрезаю без права на дальнейшие возражения, даже не глядя на него. — Цена остается прежней. Не нравится — ищи дураков в другом месте.

Выхожу из кабинета, на ходу хватая ключи от машины. Секретарша шарахается от меня, вжимаясь в стену — наверное, видок у меня сейчас не очень дружелюбный.

Плевать.

Я сажусь в «Гелик».

Дворцовая. Я знаю это здание. Старый фонд, высокие потолки, лакомый кусок. Неудивительно, что кто-то использует его, как наживку для таких как Морозов. Это же классическая схема, сначала у них отжимают цену аренды на год вперед, а потом «неожиданно» являются хозяева с липовой бумажкой и начинают «не очень вежливо» просить освободить помещение. Обычно достаточно просто громко и эффектно высказанной угрозы переломать ноги и комментария о том, что вообще-то они в курсе домашнего адреса и если что — готовы заглянуть в гости без предупреждения, если вдруг захочется решить вопрос через полицию. В нашем городе до сих пор иногда решают вопросы методами девяностых, если видят, что имеют дело с оторванным от жестокой реальности одуваном.

Я вдавливаю педаль газа.

Мне ехать десять минут, но я планирую успеть за пять.

Я еду не спасать жену друга и не выручать партнера.

Я еду убивать тех, кто посмел косо посмотреть на мою женщину.

Потому что в эту секунду, сжимая руль до побелевших костяшек, я предельно честен с собой: она — моя.

— …и чтобы через час тебя здесь не было, поняла, сука?!

Звук удара, тяжелый и плотный, эхом разносится по пустой студии.

Это бритоголовый, в потертой кожаной куртке, пнул ногой стопку с образцами плитки. Коробка перевернулась, и хрупкая итальянская керамика с жалобным звоном рассыпалась по полу осколками.

Я вздрагиваю, вжимаясь спиной в стену.

Их трое. И они огромные. От них воняет потом и вседозволенностью.

Они заполнили собой все пространство, мгновенно превратив мой любимый светлый офис в грязный подвал.

— Я… позвонила мужу, — мой голос дрожит, срываясь на писк. — Он сейчас приедет. У нас есть все документы, договор купли-продажи, выписка из реестра…

— Слышь, соска, ты своим реестром жопу подтереть можешь, — ржет второй, со шрамом на лбу. Он подходит так близко, что я чувствую противную перегарную вонь из его рта, и изо всех сил держусь, чтобы не морщиться. — Тебе человеческим языком сказали — это помещение принадлежит уважаемым людям. Бывший хозяин фуфло толкнул. Так что давай, собирай манатки. Или помочь?

Он тянет руку к стоящему на подоконнике ноутбуку.

— Не трогайте! — вскрикиваю я, пытаясь закрыть собой технику.

— О, какая резкая, — скалится «шрам». — А ты ниче так. Симпотная. Может, договоримся? Отработаешь аренду?

Их громкий смех сально липнет к моей коже даже через одежду.

Меня трясет от страха и от унижения. А еще от чувства полной беззащитности.